Опрокинуты стекла, разбиты зеркала. Осколками засыпан пол, словно осенью лес листвой…

Разбей зеркало, пусть осколки сыплются дождем. В твоем мозгу всплывут картины прошлого.
Я лишь с жалостью и ухмылкой вспоминаю былое. Тихо рвется нить, связывающая жизнь с радостью. Я не хочу вспоминать то, что было, прошлая радость разбивается о сегодняшнюю безысходность, Нет чувств, никаких, кроме грусти и печали. Хочется высказаться, а не кому. Что-то со мной не та, образ мыслей не правильный. Слишком уж замудрено, нет того цинизма, который присущ практически всем. Если бы он был у меня, я о таком не задумывался, иногда становиться дико, когда смотрят на мое лицо, мне не понятно, что там можно высмотреть. Хочется ходить в черном балахоне, чтобы никто не видел моего лица и тела. Я его ненавижу!

Эта книга появляется всегда, если трудно, если попал в беду, если настолько запутался, что не знаешь куда идти.
Эта книга появляется, если очень нужен совет, если хочешь изменить свою жизнь, если хочешь докопаться до правды, если опустились руки, когда ты сбился с пути.
Эта книга есть на самом деле, она всегда выручит и подскажет правильный путь. И она расскажет про любой рецепт счастья.
Все, кто пользовался ею, говорят, что советы просты и легко выполнимы и всё получается как бы само по себе, легко и без особых усилий. Нищий становится богатым, больной здоровым, несчастный счастливым.

Служба времени – это «совокупность специализированных лабораторий, обсерваторий и др. учреждений, осуществляющих определение и хранение времени и передающих о нем необходимую информацию (в частности, с помощью сигналов времени). В Российской Федерации существует Государственная служба времени и частоты, обеспечивающая измерение в единых единицах атомного и всемирного времени и их координацию.

Маша уже привыкла быть одна. Мать была далеко, и судьба ее была неизвестна. Маша помнит старую квартиру с полинявшими бардовыми обоями, оборванными во многих местах, акопченный потолок, в котором, чуть видно, проглядывает белый цвет, большую, измученную коробку, в которой лежат непонятные книги. В этой квартире всегда было холодно и тяжело. В углу стоит провалившаяся тахта, а на ней лежит ее бабушка. Лежит, не двигаясь, с закрытыми глазами. По ночам тяжело было спать, душил запах лекарств и болезни. Маша, тогда, училась в школе. Посещала редко. Училась плохо. Учителя прощали, зная семейное положение. Маше хотелось, как можно меньше быть в этой квартире. Стоны - раздражали, боль - давила... Когда она была поменьше, приезжала мать, устраивала пьянки, оставляя множество неразрешенных вопросов. Два года мать уже не приезжает.

Вот Лазарев-младший: высокий, пригожий,
До странности снова на папу похожий.
Ну, сколько же можно пить воду с лица?
Не так уж легко показать подлеца!

Утро было хмурое, и я не знал чего ожидать от этого дня. Просто мне хотелось послоняться по городу, поглазеть на людей. У меня не было никакой определенной цели, как, впрочем, и всегда.
 На остановке толпился народ – время было раннее, все следовали к месту своей работы. Мне спешить было некуда – уже два месяца никто не хотел брать меня на работу, а если кто и хотел, то отказывался я сам. Поэтому я стоял и смотрел, как люди дружною толпой осаждают каждый вновь подходящий автобус или троллейбус. Одна женщина видимо очень спешила на работу и хотела поскорее уехать, потому как особенно старалась протиснуться в первые ряды претендентов на гордое звание "пассажир". Однако каждый раз ее отпихивали так далеко от дверей автобуса, что когда подходила ее очередь, салон оказывался забит настолько, что задницы счастливчиков все-таки попавших внутрь не давали дверям закрыться. Лицо этой маленькой хрупкой женщины было просто искажено отчаянием.

А не желаете ли вы, господа, узнать, как рождаются классики? Что? Желаете? – Да, я бы тоже хотел это знать. И уже не первый год, знаете ли, терзает меня этот вопрос. Не одну стену испортил я дома, стучась об неё головой, и пытаясь постичь эту тайну.
Откуда берутся они – эти живые (условно с точки зрения фи-зической реальности и реально с точки зрения нематериальной) кла-дези мудрости? Вопрос, однако. А я работаю при заводе…

Кто? Она! Где? Здесь! Что? Спит! Почему? Устала!
Она рождена для любви. Она любит этот мир. Небо, облака, звезды, деревья, траву, реки моря, горы, поля. И людей… Все отвечало ей взаимностью. Все кроме людей. Но она не сдавалась. Ей говорили, верила. Просили, делала. Звали, шла. Ее бросали, ее использовали, ее обманывали. Она все знала, все видела, все понимала. Но верила непогрешимо, непобедимо. Верила, что все измениться. Все когда-нибудь измениться.
Борьба? Нет! Образ жизни? Да! Зачем? Надо! Кому? Ей… и мне!
На фотографии она смотрит вперед. Одета в белое. Голова слегка наклонена вправо. Губы и глаза улыбаются. Руки согнуты в локтях. Кулачки едва прижаты к шее.

А город дышал, дышал и не ждал. Не ждал и не знал от боли ответа. И сил мне бежать, идти по земле, по ветру, от ветра...
Никто не узнал. Никто не узнает. А мысли мои уже не летают. они для меня потерялись под ветром. И падает снег и красный огонь.. По проспекту, по улице где то... Идешь, оставляя следы, куда мог идти, куда мысли несли, не сказаны словом вопроса, ответа. Никогда не буду я знать, что хотел им поведать. Тем, кто взад и вперед бежали, стояли в объятиях ветра. И снов не вспомнить больше тех, что снились на холодных скамейках. Упали они в жарких мечтаниях со снегом. Я знаю. Я помню часть одного. Вопроса-ответа.Чем проклял себя с согласия где-то пройденного света. Сложно сказать то, что, кажется, но не хочется вовсе услышать. Ведь этого мало. Остальное всё предал проклятьям не спетым.
Потерялся. Найдите.
Никто.

Карлов отстегнул пуговицы своего пальто. Он их отстегнул от тех частей окружающего, к коим был прикреплен, и пальто перестало быть распахнутым, оно запахнулось. Карлов тогда запахнулся в него сам. И выпал из окружающего. В пальто было не холодно, и Карлов где-то все время гулял. Впрочем, возможно, он гулял в своей квартире. Еды не было, и Карлов ел свой ум. Мысли, в основном, были плотненькие и немного скользкие, как отварные щупальца кальмара. Еще были мысли, как жвачка с пузырьками, они щелкали. Все же больше всего было мыслей-спагетти. Длинные,питательные мысли, они поедались с трудом, и, если их съесть все, открывалась ИСТИНА. Мысли-спагетти наполняли собой круглую кастрюлю. Они очень умно и точно скручивались и складывались в ней. Она была ими полна, а они были в ней заодно. И это тоже была ИСТИНА. Карлов даже поразился ей. Поразившись, он потерял нюх и перестал ощущать вкус.