На улице жгут листву и теперь тот запах, который летом я ловил и искал, предоставлен мне в изобилии. Но это не вызывает радости. С запахом связано определённое устройство окружающего мира, которое не существует иначе как в моём воображении.
Когда я чувствую запах горящей листвы, мне представляется двор, это непременно школьный двор. Деревья в этом дворе уже сбросили листву и стоят чёрные и какие-то сырые. Травы здесь нет, только чёрная земля и то тут, то там собранные в кучи желтые влажные листья, некоторые из них уже почернели. Кучи листьев дымятся, и именно от них исходит этот тревожный запах. Между деревьев ходят люди. Это школьники. Девушки в пальто и беретах, куртках и шапках, какие носила тогда, когда Beatles уже вышли из моды, а Ramones уже вошли в неё, но ребята ничего этого ещё не знают. Из-под верхней одежды видна школьная форма. Юноши все в слегка расклешённых брюках с причёсками, как у Ринго.
Небо над всем этим серое, без голубого.

(работать никто не желает).

Йохен: Алло!
Крупский: Это кто там гавкает? С тобой, свинья, разговаривает капитан МУРа Жеглов!
Й: Я не совсем понял, где рукопись?
К: Кошелек, кошелек! Какой кошелек? На, обыщи!
Й: Но ведь ваша жена подписывала договор!
К: Довелось тебе, Шарапов, поручкаться со знаменитой Манькой-облигацией. Женщиной, приятной во всех отношениях. Одно плохо: работать не хочет.
Й: Передайте ей привет и наилучшие пожелания.
К: Она же – Эльза Кальценбоген, она же – Валентина Понеяд…
Й: Так что с рукописью-то делать? 

Карлов очень любил курить. Другие тоже любят курить, но Карлов особенно любил. Он не курил только когда спал, а проснувшись сразу начинал. И даже курил во время еды. Иначе он не мог думать. Свежий непрокуренный воздух ошеломлял его необычный ум, а курение упорядочивало. Тем более,что во время курения он двигал правой рукой, совершая ей разнообразные и приятные пассы. Он передвигал сигарету ко рту и обратно, постукивая пальцем, когда сигарета была рядом с пепельницей, чтобы пепел упал. Впрочем,пепел опадал значительно раньше. Карлов вставал, ходил, ел и работал, окутанный голубой дымкой. Как-то он рассказал, что любит собирать грибы. Как может такое быть? Я думаю, грибы его умиляют.

Сидим за столом. За столиком даже. Разговариваем. Точнее, разговаривать пытаемся. Над нами чистое небо, которое вот-вот заплывёт серыми и большими облаками. Издалека доносится голос Бога. Он говорит, что пора. Пора сказать то, что мы так долго таили – каждый в себе. Я начинаю. Не потому что он молчит, а потому что хочу сделать ему приятно. Я говорю, что мне осталось жить лишь один год. Но какой год! Люди всю жизнь стремятся к своей цели, а тут есть только год. За этот самый год можно сделать всё, чего ты ожидал в конце жизни. Он восклицает. В ответ говорит, что и ему тоже остался год. Когда я уйду из жизни, он не будет жить: ему жизни не будет без меня. Я соглашаюсь. В этот прекрасный вечер, когда тучи только назревали, я побудила человека совершить самоубийство.

Прошло девять месяцев со вчерашнего дня. Нет ничего нового. Каждый до сих пор стремится к своей цели. Человек есть нечто эгоистичное, каковым иное существо быть не может. Поэтому мы и забыли, что нам умирать скоро. Ссоримся. Не дорожим ничем. Он не дорожит. А ведь начнет чувствовать меня, отсутствие меня, когда будет поздно. Но таковы законы жизни. И даже если мы особенные, последствия у нас неоригинальные. Он смотрит на меня и спрашивает глазами: «Ну когда же ты меня покинешь?». Я бы очень хотела быстрее дать ему свободу, но он сам выбрал меня. А за окном тот самый мальчик, с цветами опять. С бордовыми розами. Он не знает, что их ему придётся положить мне на могилу. Когда узнает, будет думать, что виноват мой любимый. Ах, виновата я сама.

Ну вот, завтра я умерла. Он вздохнул с облегчением. А тот положил не бордовые розы, а обычные поминальные гвоздики. Чётное количество. А каково бы было мне, получи я их нечётное количество? Никто не узнал этого. Мне хорошо там лежать. Но это до тех пор, пока не надоела поза. А она надоела через 6 минут. Как же можно видеть тебя больше и больше скучать? Я такая. А ты свободен. Иди к ней. Она ждёт. У вас с ней будет гармония. Она может помочь тебе забыть меня. Но ты не забудешь. Через несколько дней ты будешь со мной. Я не заставляла. Ты самостоятелен. Неужели какая-то безобидная штука как смерть может нас разлучить? Да ни за что! Ты любишь меня. А я люблю тоже. И нам хорошо в этой мокрой земле, которую мы не чувствуем. И на нас нападёт икота через 9 и 40 дней. И это будет в последний день. Спасибо, что и здесь ты меня не оставил.

Остались вдвоём. Как всегда, прекрасно всё. Даже то, от чего становится больно. Как же быть, когда он уходит? Не знаешь даже, что с ним будет: пойдёт ли он к ней, заберёт ли его милиция, станет ли ему ещё лучше. Подумаешь и не перестанешь. Каждая секунда напоминает о нём, тянет в мир, полный его правил и дыхания. Потом снова садишься и начинаешь думать. Думаешь о хорошем, о плохом, о реальном. Он меня любит. Вернётся, несмотря на то, что как-то раз уйдёт. Вечно вместе. Это гениально. Созданные друг для друга тоже имеют право отдыхать. По душе твоей бьёт правда. Тебе приятно, так, как будто ты с ним всегда. Как будто вам не приходилось расставаться ни на минуту.

Мы никогда не задумываемся, встречаясь друг с другом, произнося слово: здравствуй или привет! На прощание произнося пока или досвидания мы не задумываемся о том, что этого свидания может и не быть! Мы все ходим по маленькой ниточке, название которой - жизнь! Один неверный шаг, одно неверное движение, и то, что мы привыкли видеть, что строили годами жизни, рассыпается в труху. А стоило ли морочиться и строить все это, если в конечном итоге всё равно все рассыпается в труху? Я уже привык терять близких мне людей, но не хочу с этим свыкаться и мириться!

Лодка медленно продвигается по туннелю. Обманчивый свет клубится под высокими сводами, кажется там окна, как в церкви. В самом куполе церкви. Не разглядеть...Призрачные фигуры тумана, превращаясь в свет, заполняют высокие своды. Перетекают, впитывают свет и вновь отражают его. Золотистый, мутный. Лодка тяжело скользит, погруженная в зеленоватую гущу воды. В глубине - руки утонувших. Они колышутся, как водоросли. Словно прощаясь. Спасшиеся молчат. Они в лодке. Измученные лица непроницаемы. Но вот еще один, преодолевая тянущую, манящую глубину, карабкается, цепляется за лодку. Срывается, тонет. Выныривает, хватается за корму, и тянется за лодкой, плывет. Вдруг, расслабившись, позволяет воде принять его обратно, и она смыкается над его напряженным лицом.

 Сижу на стуле перед компьютером. На столе кроме монитора справа лежит телефон и модем. На этом столе еще много чего. Например, две кружки из под кофе, в одной из них кофе еще не допито. Аромат этого кофе доносится до меня и от этого аромата становится гораздо приятнее и спокойнее. На столе валяется в системе полного хауса множество листов, листочков, огрызков, тетрадок. На столе я вижу две книги, технической тематики. Еще на нем лежат часы, калькулятор, блокнот, пару ручек, красный карандаш, маркер, три диска, дискета, ножницы, какой-то маленький пакетик и еще на столе стоят две колонки. Справа на тумбочке, прислоняющейся вплотную к столу, стоит принтер, лежит бумага, четыре книги и целая куча дисков. На полу рядом с тумбочкой лежат провода.