Мы действительно любили друг друга. У меня это была первая любовь, у него тоже, но в другом роде. Мы были счастливы. Полгода... Все эти шесть месяцев я знала, что будет дальше. А дальше была пропасть. Черная такая, зияющая, манящая и в то же время внушающая страх. Я стояла на ее краю и смотрела вниз, а он, проходя мимо, случайно подтолкнул меня, пытаясь поцеловать. Я упала, а он так и остался стоять на краю, не понимая, почему наша любовь оказалась такой недолговечной. Он не прыгнул за мной, хотя знал, что мог бы спасти. Он просто стоял и смотрел мне вслед. И плакал. Вот этого я от него вообще не ожидала.

 «…киркомотыга – это вещь!..», мысль блуждала и многозначительно оформлялась в голове. Ощутив небывалое удовольствие и подъем сил, я приналег на весла. Несладкое дело – плыть по смоле в резиновой лодке. Но выбирать не приходилось… Часа через два будет светать, а пока не видно ни шиша. Впрочем, если не считать, зажигающегося раз в 22 минуты маяка, но и тот блуждал. Последний раз, минут двадцать назад, он объявился где-то слева и снизу. Где он теперь засветит, сказать очень трудно, трудновыщитуемо, даже с точки зрения теории вероятности.

Так странно и больно. Так неправильно и непонятно. Так грустно и необъяснимо…
Неисповедимы пути твои, Господи. Неисповедимы, но - верны. Верны, и, безусловны…
Верны и пути к спасению, которыми ты ведешь..
Прав, видимо, брат Евгений, говорящий, что, хоть и у никониан, но - спасешься, ибо в тебе, несмотря ни на что, живет дух старообрядчества. И что даже там ты можешь, если захочешь, конечно, хранить традиции и заповеди древлеправославной церкви, кои ты хранила, будучи здесь - рядом со мной.

Опять. Опять напился. Опять плохо, опять тоскливо. Опять проклятые, старые, больные воспоминания больной души. Никому не нужные, никому не нужные, кроме него. Больно, да, больно, болью вырождающейся из пустоты. Эти гулянки, проклятые гулянки, тянущие на дно. Но только они проклятые у него и остались. Он лежит пьяный в пустой комнате, в соседней слышны бессмысленные, громкие возгласы собратьев по выпивке. Они кричат о чем-то глупом и бессмысленном. В эту минуту он бы ненавидел их, если бы на это оставались силы. Но он просто лежит. Невмоготу снова переносить все это. А как обидно, как обидно. Он, казалось бы, мог все. Мог прыгнуть с бесконечной высоты и не разбиться, мог бы схватить зубами пулю и выплюнуть ее с улыбкой, мог бы выпить озеро и попросить еще. Но это уже не нужно, никому не нужно. И поэтому он не может. Он просто лежит и вспоминает.

Я шла по возбуждающе горячему канату, туго натянутому между половинками солнца. Каждый шаг был мучителен, а потому все более желанен. Страсть взяла в плен все мысли и поступки, теперь они казались глухими и бесцветными на фоне заново открывшегося мира. Удовольствие не концентрировалось в одной точке, а бежало по всему телу. Все мое существо стремилось вперед к неизведанным доселе ощущениям. Стремительный поток наслаждения усыплял глаза, руки крыльями волшебной птицы раскачивались, паря в воздухе.
Пути назад нет, остановиться – значит захлопнуть в себе дверь в необъятный мир свободы. Здесь нет правил, любое желание получает необходимую разрядку. Черное блестящее небо, черная скользкая земля. Белоснежно белый шершавый канат.

Она ждала его приезда, как чего-то нового в своей жизни. Тяжело пережить развод и остаться одной, когда вокруг так много лиц.
Они познакомились по переписке, как это странно звучит, переписываться эмоциями и чувствами. Что он хотел, чего хотела она, от этих отношений, таких легких с одной стороны, и одновременно, сложных.
Он приехал, а она не могла определить, что чувствует душа, и опознать по сердцебиению к чему приведет эта встреча.
Он не оттолкнул, она была готова поехать с ним. Но, что произошло, почему он уехал, а она осталась, снова одна, одна в большом городе, может это ее выбор.
Он говорил, что свободен, что никого не принуждает.

 Мне никогда не разбивали сердце… Не то чтобы я жаловалась, просто всем разбивали, а мне нет. У меня все любови были счастливые, я даже не пыталась покончить жизнь самоубийством, хотя подружки ходили с перевязанными запястьями. Я не делала абортов и никогда не мечтала стать моделью или сниматься в кино. Меня никогда не пытались изнасиловать, и венерическими заболеваниями я не заражалась. Однажды я восемь месяцев не занималась сексом, потому что было не с кем. И ничего.

Одиночество… Что это?! Это и есть ЧЕЛОВЕК! Он рождается на этот свет одиноким. Да, у него есть родители, но они же не могут в буквальном смысле вселиться в него и присутствовать ежесекундно. Все меняется, все исчезает со временем… А он остается… Несмотря на то, что зачастую кто-то следит за его поступками, но решения он принимает всегда сам. Это ОН! Это его ЖИЗНЬ! Он живет один, соединяясь с такими же, как он одинокими людьми. Но навсегда ли это?! Нет… Никто его не полюбит сильнее, чем он сам себя. Кому он нужен?! Да, иногда нужен, бывает… Но не всегда и не каждому… Он всю жизнь проводит в поиске, так как не хочет быть один. Но, если его будут окружать слишком много таких же людей, как он, то он поневоле снова будет стремиться к своему природному состоянию- одиночеству…

Два высоких стройных человека – мужчина и женщина, Адам и Ева, гости из далекого будущего - невинно прогуливались по древней Земле. Настолько древней, что на ней еще не обитало существо, в котором природа начала сознавать саму себя.
Словно дети, они шли, держась за руки, с материнской любовью рассматривая окружающую флору и фауну. Они явились из эпохи наивысших достижений человеческой цивилизации; оттуда, где считалось, что в мироздании не осталось ни одной не подчиненной человеку силы природы. Даже Время, великий Сатурн – пожиратель своих детей был превращен в «средство передвижения».

Там было море. Море не отражало ничего – ни небо, ни улыбки, ни звёзды. Звёзды были по вечерам. По вечерам без ветра и сна. Сна не было вообще, только лёгкая тень, да закрытые глаза. Глаза болели от яркого света. Свет был всегда, утром – от расскалённого солнца, ночью – от огней на улицах. На улицах были люди. Люди соверщенно разные. Разные во взглядах, в степени загорелости, в искренности улыбки. Улыбки здесь были привычкой. Привычкой воспринимать жизнь. Жизнь лёгкую и красивую, жизнь у моря. Моря, в котором не плавали корабли. Корабли здесь были большой редкостью, всё больше парусники, лодки и яхты. Яхты, рассекая волны, неслись вперёд. Вперёд и только, ведь они хотели властвовать над ветром. Ветром, которого не было. Не было, потому что его сожгло солнце. Солнце сжигало всё вокруг: лица, спины, деревья, песок. Песок не остывал даже ночью. Ночью жизнь становилась стремительнее, ярче. Ярче, чем звёзды, засеявшие всё небо. Небо, на котором негде было выплыть луне.