Сегодня обычная пятница, конец рабочей недели, который ничуть не вдохновляет меня для активного труда...
Я мирно сплю в тёплой постели, а мягкое одеяло нежно прикрывает меня после безумной ночи любви, но...
Но ты меня снова пытаешься разбудить...
- Ну что ты делаешь не надо! Я хочу ещё немножко поспать – шепчу я тебе, но ты словно не слышишь меня...
- Ну хорошо, хорошо – нехотя отвечаю я тебе и медленно высовываю руку из-под одеяла.
Моя горячая ладонь скользит по мягкой подушке, нетерпеливо пытаясь добраться до тебя...

Ночь… Поздняя, темная, беззвездная. Я далеко за городом, в отдаленном и безлюдном местечке под названием "Аттонас”, моем любимом загородном домике, единственном в радиусе 10 километров. Тихо, спокойно, лишь совы ухают, летаю сверчки и стрекочут кузнечики. Я сижу на кресле, мерно качаясь на нем. Скрипят дряхлые, насквозь прогнившие половицы. В моих руках мой дневник и ручка. Шелестят странички, позвякивает колпачок у ручки… Тихо так, спокойно… Я зеваю…

Мой друг либерал и демократ. Он носит галстук с головой известного мультипликационного мышонка. Он не курит, обедает в японском ресторане сырыми водорослями, копит на новую машину (обязательно немецкую) и выписывает журналы «Русский Ньюсвик», «Менсхелт» и «Максим».
В пока еще старой своей машине, но тоже немецкой, он всегда слушает передачу Владимира Соловьева и часто звонит ему сообщая, какой он хороший это господин Соловьев, как он зрит в корень проблем.
Разумеется, у него на антенне до сих пор привязана георгиевская ленточка. Он объясняет это так: «я горжусь своей страной и чту ее героев не только в 9 мая!»

За других не люблю быть в ответе,
Но так вышло – тебя приручила…
Расскажи мне сегодня о лете?
Я всегда о нём слушать любила.

А под звуки знакомого голоса
Я открою коробку с мелками
И дождя нарисую полосы
Под арбузными под облаками.

— Пап, а пап! А что такое прозелитизм?
— Где ты слов-то таких нахватался? – явно думая о чем-то своем, рассеянно отозвался папаша.
— А вчера к нам в садик пришел такой смешной дедушка с бородой и в длинном черном платье. Как у мамы, только с рукавами. И крест у него был большой и снаружи! А подол у него в глине измазался, когда он вышел из машины и мимо лужи шёл.
— Да? – папаша слегка оживился, – и что он сказал?
— Он много сказал. А еще он сказал, что прозелитизм – это прерогатива нетрадиционных для России конфессий. А что такое – прерогатива нетрадиционных конфессий?
— Кошмар какой, до чего дошло… – пробормотал себе под нос представительный мужик.
— Ну, пап!

1 Свободная любовь
Каждый любит, как умеет.Я считаю так.А ещё есть выражение, котрое лично мне очень близко:"чем умеешь, тем и люби".Хотя, конечно, его можно понять двусмысленно, но тем не менее...
Я всё время думаю:а какая любовь у меня?Скорее всего, если можно так сказать, свободная (Такое расположение вещей-одна из основных черт хиппи)
Но, хотя мы и решили ими быть, соблюдая их каноны, свободная любовь в моём понимании не имеет для меня параллелей с этой субкультурой.
Почему свободная?
Я люблю всех, кому я доверяю.И люблю при этом платонически.И не делаю различий между понятиями - любовь к парню, любовь к друзьям.

— Пап, а пачему автобусы так воняют, а тлалебусы нет?
— Ну, автобусы ездят на топливе, а троллейбусы на электричестве. Топливо сгорает, и от этого получается такой вот нехороший дым.
— А что такое - "на топливе"?
— Это такая горючая жидкость, которая сгорая, дает автобусу силу ехать.
— А автобус сильнее тлалебуса?
— Почему?
— Сильнее! Автобусу жидкость дает силу, а тлалебусу не дает! Тлалебус едет сам!
— Он не едет сам, а его двигает электричество.
— А как двигает элек.. электи.. электличества?
— Внутри у троллейбуса есть двигатель, это такой сложный железный механизм. Туда поступает электрический ток, и он заставляет троллейбус ехать.

-ящерица лежала рядом на брёвнышке.
Осенью солнце становится нежным, его прикосновения краткими, их ждёшь с благодарностью…
-бока ящерицы были раздуты, дышала она часто и отрывисто.
Наша схожесть умилила. Я протянула руку, но ящерка моментально исчезла в траве…

- все животные рожают сами и не переводятся, а чем люди-то хуже?!

Я узнал его сразу, хотя видел последний раз двадцать лет назад. И он узнал меня и обрадовался. Радость его была искренней, улыбка не сходила с лица почти все двадцать минут разговора.
Двадцать лет назад он ненавидел меня, а я боялся попадаться ему на глаза.
Он был дед, а я был салага.
Встреча меня не обрадовала. Я уже не боялся его, я не спешил снимать перчатку, чтобы поздороваться. Он этого не заметил.
До призыва в армию я жил в большом, очень большом городе.
Он родился и жил в ста километрах от этого любимого мной города. Он и большинство окружающих считали нас земляками.

...сижу в очереди. К дохтору. А очередь такая увесистая, пространственно заполненная, можно сказать. Сижу, и даже не знаю за кем и, собственно, зачем. Я сижу у самой двери и временами становится слышно скрипучий голос вещающего дохтора. Тоска зеленая! Сейчас бы послушать чё-нибудь тяжёлое или побегать, поорать. Так нет же, сидят все с постными лицами, аж злость берет. Словно водорослей нажрались все разом! Вон правда тетя газетку читает. Небось веселое че-то, вона как рожа кривится. «А вы знаете у нас много гавна – хотите поделимся? Не хотите – запихаем. А еще мы воруем все что плохо лежит, и даже то, что хорошо! Сношаем вас в зад, а вы лопоухие развесили и только рады этому! Отбираем у вас душу, срём в мозги, а вы только помогаете нам, так что мы даже не напрягаемся!»