Можете мне не верить, но в желтых и полусодранных обоях в зернышко, обгаженных за холодильником тараканами есть красота и истина реальной жизни. В кухонном столе с пошло-желтыми заварочными разводами, в посуде, отдающей Ленинградом и шестидесятыми, есть смысл. В коробках чая за мутью полиэтилена содержится что-то значительное. В пачке кефира за 16 рублей, изукрашенной детскими каля-маля есть кусочек от этой общей гармонии.
В порванных на уровне моих глаз занавесках, двигающихся от близкого газового – для тепла – пламени и фонарном столбе за рамой скрыто что-то высокое.
Какая-то неоспоримая, неразрушаемая правильность. Твердая и жесткая верность, как в Аристотелевой Поэтике.

Я не могу увидеть, если мне ничего не показывают…и не слышу, если мне ничего не говорят…
Но я могу почувствовать тебя… понять… о чем ты думаешь, чем живешь…не закрывайся от меня… ведь я рядом… даже если мы далеко друг от друга…
Я рядом… ну вспомни мои глаза… вспомни мои слова… просто вспомни… это же так просто… не усложняй…
Я столько ждала… я подожду еще… все будет… да просто не может не быть…
Да ты же тоже ждал… а теперь что… может страшно стало…
Ты послушай меня… нет, лучше себя послушай…

Я снова с вами, господа, любезнейшие люди. Подайте на пропитание. Почешите мне за ухом.
 Дурдом, все что я вижу в ваших словах. Какие высокие чувства, какая страсть, какие глубокие мысли. Мне хочется ржать над всем этим. Потому что я живу среди людей, в эпоху таких людей, которые смотрят мультики в сорок лет и думают как дети. Люди с каждым днем забывают, что такое самоотверженность, что такое гордое молчание, зачем нужна сила воли. Что? Зачем? А вы думаете, я знаю? Я не знаю ни черта и я не собираюсь доносить до кого-то чистейшую суть. Я предлагаю вам муть, что не блестит на солнце, что тает на морозе, муть, которой не существует. Верно, я не понимаю писанины, рождающейся под руками миллионов. Я – полный невежда, поэтому только позволяю себе расхаживать среди хрустальных дворцов, созданных высшими существами, словно медведь.

Я знаю, как наступает твое утро. На часы ты взглянешь в последнюю очередь, помня, что стремилась проснуться в девять, и со стоном уронишь мобильник с дивана, увидев цифры далеко за четырнадцать.

А перед этим ты будешь просыпаться и засыпать вновь, ворочаться под шерстяным пледом, отыскивать и замирать еще уютнее, чем пять минут сна до этого, и проваливаться в сон опять, и так много раз, пока желание попить-покурить или добежать до туалета не пересилит желание валяться в теплых от твоего тела подушках.

Две таблетки медленно опустились на дно стакана, выдохнув рой побежавших вверх пузырьков. Наполнившись успокаивающим снотворным, вода потекла, отпуская изредка из себя притоки и крохотные ручейки, что недолгой своей жизнью освежили уголки губ и подбородок Семенова.
- Спасибо, Сарка...
- Семенов, ты все выпил? Точно?
Не прошло и двух тяжелых вздохов, как сон, не сдерживаемый уже ни успокоившимся разумом, ни желанием еще раз увидеть «свою Сару», стал представать пред Семеновым в различных своих облачениях – то пестрым и удивительным, то серым и однообразным, ежедневным. Посмотрев на закрытые глаза «Лешки, милого Лешки», Сара положила ему на лицо подушку, прижалась щекой к ее холодной материи, покрепче обхватила Семенова руками…

Он голоден. Заяц, съеденный сутки назад, лишь слегка притупил, но не успокоил урчащую пустоту живота. Трескучие сибирские морозы загоняют всю живность по норам, берлогам и зверь с каждым шагом по глубокому снегу теряет силы. Серый рассвет долго разгоняет ночную мглу. Пар при дыхании быстро оседает на усах и рыжей морде длинными сосульками. Они тихонько позвякивают в такт грациозному движению. Огромный, почти трёхсот килограммовый, тигр не зря носит гордое прозвище – хозяин тайги. Это вам ни какой то гривастый царь зверей, живущий за счёт своих самок, а именно Хозяин. Ничто среди деревьев не укроется от его зоркого кошачьего взгляда. Трудные времена нагрянули вместе с жуткими холодами. Первое время зверь довольно успешно охотился и даже поднакопил жирку. Но морозы всё усиливались, окончательно разогнав добычу. Тигр голодал. Лёгкий, едва ощутимый запах дыма достигает чутких ноздрей. Он принюхивается.

Каждому, читающему эти строки, хочу сказать, что я уже мертва! И знаете что? Мне здесь (для вас «там») очень даже не плохо!
Здесь эльфы летают над волшебными полянами, сирены поют грустные песни, а ангелы, кружа над деревьями, рассыпают повсюду лепестки лесных цветов!
Здесь аромат ягод разносится на километры вокруг, а птицы собирают фрукты для меня!
Здесь олени скачут по лугам, а котята резвятся на поляне!
Здесь по вечерам у костра собираются все обитатели леса! Рядом сидят величайшие маги и начинающие колдуны и ведьмы, а мудрый старец рассказывает о своих дальних путешествиях!

Осенью я особо дорожу вечерами. Когда ещё нет снега, но вечерами уже идет пар изо рта. Тогда я выхожу на улицу. И просто стою и размышляю. Я никуда не иду, я просто стою. Спешить мне некуда. И я не чувствую себя одиноким. Я пытаюсь набрать как можно больше воздуха в свои легкие, как будто очередной вздох-последний. Несомненно, осенний вечер украшает звездное небо. Летом я редко поднимаю голову вверх. Но не осенью.
Осенью царит умиротворение. Даже напряженные будни не в силах затмить мое душевное вечернее спокойствие. Я стою, и вдыхаю воздух полной грудью. Осень – время ностальгии. Именно в этот честный период я подвожу итоги прошедшего года. Я вспоминаю ушедшие дни и недели, месяцы и годы. Вспоминаю ушедшие надежды и ушедших людей. я даже не пытаюсь строить какие-то планы.
Я просто стою и закуриваю сигарету. Я ощущаю себя живым, как никогда. И я пытаюсь найти смысл. И в очередной раз не постигнув суть – иду домой.

Снова в даль меня память уносит
В радость глаз твоих, в шёпот ресниц
В шёлк волос твоих, цветом – в осень
К прежним чувствам, не знавшим границ

Где ж ты, юности пыл неотцветший?
Где ж ты, счастье моё поутру?
Где же я, сам себя не нашедший?
Где же парусник мой на ветру?

Однажды зимой навалило столько снега, что только верхушки печных труб торчали из-под него сиротливо, словно пеньки. Бодхидхарма по такому случаю выпал в курительную медитацию, хотя курить пришлось мысленно, так как под снегом трубка совершенно не хотела разгораться. А Хакуин вооружился лопатой и стал подобно кроту копать норы и ходы в различных направлениях, дабы от безделия не усохнуть раньше времени.
Через пару недель рытья Хакуин стал замечать в хитросплетении подснежных коридоров какого-то лысого чувака с лопатой наперевес. Видел он его только со спины и всегда мельком. Несколько раз пытался даже окликнуть, но тот словно нарочно ускользал, не желая разговаривать. А ещё было в нём что-то очень уж знакомое. Хакуин перестал рыть новые катакомбы, желая всенепременно разузнать, кто это тут по его территории шастает. Для этого он удобно устроился на пересечении нескольких коридоров, соорудив из снега нечто похожее на табурет.