В звуках Kosheen появляются вынужденные мысли. Так… промелькнут, развеются в стуке полудохлого сердца.
Жар улицы сменяется прохладой белоснежного кабинета. Скорее операционная, чем просто твой мир. Скорее нелюдь, чем я напротив монитора.
На подоконнике маленький Будда, на шее распятый Христос, принципы Заратустры в паспорте… а быть, как назло, не хочется.
Она спит позади меня - на разложенном диване. Темная, роковая. Из-под простыни только кучерявая макушка ее, да пятка розовая, спелая.
Подойду ближе. Сяду на корточки. Вдохну пылающий жар твоего тела. От тебя пахнет табаком «кофе с мятой», жареными семечками и «Живанши». Точно! «Into the blue», не иначе.

Мы встретились в темных пространственных коридорах обыкновенной питерской комуналки. По углам стояли санки и велосипеды. И было не понятно, что за погода там, в живости, на улицах мегаполиса под пафосным название Санкт-Петербург. Было темно. Во мне. В тебе? не знаю...
И я бы, наверное, никогда не заметила тебя - такую маленькую, но юркую, если бы не ...
ты репетировала с одной из многочисленных городских соседок, а я... да что я? я всю жизнь пропадаю - вот так. С какими-то не-то «гениями», не- то «оборванцами». Я курила с ними кальян, пила водку и говорила о высоком... о политике. Ведь она выше нас!
А потом встретила тебя. В проспектах обычной питерской комуналки.
Ты взглянула на меня как - то исподтишка. Растворила до помутнения своими глазюками. Ты всё решила за меня. Поставила точку.

Зависли в воздухе капли недопонимания, недосказанности и недослушанности-это был мелкий, противный осенний дождь. Всего навсего вода с неба, но она источала такую тоску, как будто тоска всего мира рассеивалась сейчас над этим городом.
Противно до боли в ногтях, противно так, что ноют от этой противности даже кончики волос.
Психологи посчитали,что для психологического комфорта женщина должна прозносить в день около двдцати тысяч слов, мужчинам хватает и восьми тысяч. Если одиночество и молчание наваливаются на женщину, то она перестаёт пониматьсвою сущность и теряется в ничтожности своего существования.
Все великие идеи, которые приходят ей в голову, становятся лопнувшими воздушными шариками, причём лопнули они в тот момент, когда их взяли в руки и едва поднесли к губам, чтобы надуть.

ты подготовилась к новому году?
- да, я купила шаров и гирлянду, красивая такая, разноцветная...
- с каких это пор ты стала разбираться в красоте, Марлен?
- с тех самых пор, как мы стали спать в разных комнатах,
я думала ты будешь более прозорлив и все поймешь, Эрлэн.
Эрлэн, присев к кожанное кресло, закурил. Дым спокойно
поднимался по его лицу и растворялся под потолком,
разрубаемый огромными лопостями вентилятора - светильника.
Сердце его сжалось и он понял, Марлен,
наконец беременна, и скоро он станет папой...

Нос всегда был гордецом и однажды губы поняли это так глубоко, что обиделись. Они стали шевелиться, змеиться и, наконец, сложились в горькую усмешку. Еще бы, нос такой выдающийся, а они – всего лишь берега бездонного болота.
Тут, вестимо, не выдержали глаза. Ну кто еще всплакнет о соленом разладе в дружной семье единой?
 И только щёки, одна – морщинистая и небритая, а другая – гладкая, розовая, никогда не нуждавшаяся в депиляции, принужденно отказывали себе в волнении. Ведь вместе со лбом, подбородком и, частично, ушами, они составляли базу, основу и огромное большинство лица.

Наверное, то, что со мной происходит, происходит неспроста. Все что мы делаем или не делаем, оборачивается против нас.
Когда моя температура поднялась до отметки 39.7, я подумала, что болело тело, но на самом деле болела душа. Она металась в агонии от того, что я с ней сотворила за последние несколько лет. Она билась о стенки моего горящего тела и ныла, ныла, кричала от боли. Я же просто лежала в кровати и смотрела в потолок. Мысли сливались в дорогу песчаную, длинную, ведущую в небо дорогу. Над этой дорогой летали птицы, они кричали, они молили о спасении души, но тело и сознание не могли этого понять и лишь ослабленные и измученные продолжали наблюдать картину рвущихся вдаль птиц. Кричащих, зовущих… Плачущих…

Удар, ещё удар… В глазах потемнело, ты лежишь ночью в грязной кровяной луже и у тебя болят все мышцы, кости – по отдельности и все вместе сразу. Ты не в состоянии двигаться, тебя буквально рвёт на куски, а сил, чтобы выдавить из себя жалкое подобие хрипа о помощи уже совсем не осталось. Ты превратился в желейную беспозвоночную и беспомощную субстанцию боли. Всё это время тебя продолжают нещадно избивать руками и ногами, по голове и по туловищу. Но вот неожиданно темнота в глазах сменяется светом и вместо холода и боли, пронзавших твоё полумёртвое тело, приходит тепло. Оно окутывает тебя, словно мягким одеялом из шёлка и тебе уже всё равно кто ты и что с тобой происходит. Твоя грудная клетка становится невесомой и ты ничего не чувствуешь кроме этого тепла и не видишь ничего кроме яркого света, который манит тебя куда-то очень далеко, туда, где ты ещё не был, но рано или поздно должен был попасть.

Балансируя на грани сна и реальности, там, где стёрты все границы между этими двумя понятиями, и где их никогда не было… там ты пребываешь всю свою сознательную жизнь. Совсем скоро ты разменяешь второй десяток, а ведь ты никогда не покидала то место, где ты живёшь… Дом, родители, школа, маленький 12-тысячный городок на восточном побережье – тихое, спокойное, совсем не интересное для тинэйджера место… особенно для такой как ты, которая полна энергии, любви и чувств… Ты начала ненавидеть свою жизнь уже тогда, как только ты начала понимать, что с этим миром что-то не так… С ЭТИМ МИРОМ… а какой он ЭТОТ МИР??? Для тебя он ограничивается маленькой квартирой в небольшом домике и тем, что нарисовано на картинках учебников… Друзья? Да какие они друзья, если им всё в кайф и они даже не замечают то состояние, которое поглотило тебя и твоё Я вот уже сколько лет назад…

Таисия Георгиевна и Аркадий Григорьевич вернулись из города еще вчера, поздно вечером. Встречать их Олег выбежал к калитке. Опасаться ему теперь было нечего. Лестницу на прежнее место водрузил папа. Розы, прочие цветы – всё как будто на месте…
Впрочем, как ещё на это посмотрит сама бабушка.
Конечно, Олег не боялся того, что его побранят или накажут. А, если честно, был бы даже рад этому, поскольку и сам считал себя безобразно, отвратительно неловким. Но, главное, физически очень слабым. Дедушка говорил, что девчонкам такие ребята не нравятся. Впрочем, какая разница, нравится он девчонкам или не нравится. А вот то, что у задиристых ребят всегда «чешутся руки отлупить слабых», подраться, - это учитывать, конечно, следовало бы.
Поздоровавшись со всеми почти скороговоркой, Таисия Аркадьевна сразу направилась к своим розам, которые у неё «этой зимой чуть не помёрзли»…

Было очень, очень больно, моя кровь, попав на простыни, засохла причудливым рисунком гадания: любит, не любит, чем тебе не угодила моя спина, не знаю, но ты вцепилась в нее изо всех сил, казалось бы, слабой женщины, к тому же при этом ты рычала как раненый зверь. Чудно или чудно, и мы лежим на твоем скрипучем, но довольно просторном диване и ненавидим, друг друга за все что было, за все, что будет еще, за все годы месяцы и часы что мы не знали друг друга. Мне кажется, что ты заснула, я отжимаюсь на руках и осторожно заглядываю за баррикаду подушек, так и есть, желваки, широко разведенных скул успокоились и затихли, только ноздри подрагивают в такт тихого дыхания. А еще у тебя курносый нос! И мне это нравиться, он еще более топорщится, когда ты начинаешь волноваться или сердиться. А когда ты возбуждаешься, ямочки на твоих щеках краснеют и выдают свою хозяйку с головой, а когда я, случайно, касаюсь твоей спины, ты вздрагиваешь, и мурашки пробегают по твоим рукам, так много я знаю о тебе и так мало.