Жили вы, значит, на свете, и занимались разного рода вещами. В этой истории все эти уточнения совершенно не нужны. Не имеет значения и то, чем вы занимались, были ли вы вольным каменщиком или розенкрейцером, а может и того пуще храмовником. Вызывали ли вы Бафомета или поклонялись Гору, а может, трубили во все трубы о рождении ребенка с татуировкой известного содержания на затылке. Все это абсолютно неважно. Важно то, что вы были благоразумным гражданином своей любимой родины и делали все для того, чтобы жить удобно и комфортно. При этом вы верили в бога. И вовсе не важно, из каких религиозных побуждений вы в него верили. Пускай вы мусульманин, христианин, буддист или тому подобный отморозок - курд. Значения это опять же не имеет. Имеет значение факт, а не название и символика. Вы верили в бога. БОГА. И вовсе не важно, каким он вам представал - мудрым старцем, щеголем с козлячими ногами, девушкой с развитой грудью и головой слона, важно то, что вы его себе представляли.

Что-то внутри меня просит писать о чем-нибудь другом. Оно считает, что каждое мое произведение создается из предыдущего жалким перебрасыванием слов, сменой активных ролей пассивными и наоборот. Хоть я и не поддаюсь инстинктивному желанию написать что-то о благородных рыцарях, самураях и прочей дребедени, все же я тоже человек.
Вот тут нашел в своих старых, детских записях (читаю и умиляюсь):
Мой Сатана.
Я по свету немало хаживал,
Жил в притонах, подвалах, везде,
Похоронен был дважды заживо,
По ночам я служил Сатане.

Жил да был где-то под Питером маленький и веселый, не напряжный Медвежонок Путаница.
Он очень любил сметану, и терпеть не мог майонез. А еще Медвежонок Путаница был умным и воспитанным, не в пример соседям.
Так вот, встал как-то Медвежонок Путаница поутру и подумал: "Эх, надо бы сметанки навернуть". А сметаны, стоит заметить, к тому времени у него дома уже не осталось. И понял он, что надо бы пойти в магазин, чтобы сметанки, собственно, закупить. Вышел Медвежонок Путаница за порог и восхитился: ах, какое утро! Горы, красное-красное солнце, птички щебечут, флора шелестит... В общем, рай на земле. Да под Питером иначе и не бывает.

Первосвященники попросили Пилата, чтобы он Христа распял. Не сам, конечно, а приказал солдатам, которые почти никогда не виноваты.

Пилат обратился к народу:

-Хотите ли отпущу вам Царя Иудейского?…

-Не Его, но Варраву.

Варрава же был разбойник.

-Что же я сделаю Иисусу, называемому Христом?…

Он был простым человеком, даже можно сказать без причуд, совсем обычный, как это принято нынче говорить - среднестатистический. Работал усердно, не покладая рук. Жил очень скромно, и куда тратил свои доходы одному богу известно, а, честно сказать, они у него были не маленькие, так как за годы своей жизни довольно успешно поднялся по карьерной лестнице и был директором маленького завода, производящего аудиоаппаратуру. Крису было почти шестьдесят лет, жизнь его уже подходила к концу. У этого немолодого человека были абсолютно белые от седины волосы, голубые глаза, и очень подтянутая, для его лет, кожа лица. Усов и бороды он не носил.

- Меня зовут Сэм.
- Всё в порядке, спасибо.
Новый знакомый сразу не понравился. Белая кожа под лучами палящего мексиканского солнца без признаков загара, слишком правильные, по-женски утончённые черты лица, чёрные волосы и большие рыжие глаза. Поначалу Джек подумал, что это отсвет – под широкополым стэтсоном парень не щурился на солнце, и в глазах его отражалась оранжевое море пустыни. Но глаза на самом деле были огненно-рыжие.
Его внешность никак не вязалась с выразительно мужественным одеянием: джинсами, длинным плащом, стэтсоном. Но самой странной казалась машина.
- На юг? – спросил Джек и разозлился на себя. Зачем мне?

Ночь. Ни с чем не сравнимая ночь иерушалаимская. Черная, как смоль ночь светлого праздника Песах. Кому светлого, а вот мне.… Чур меня, сын раввина*, а в такую чушь ляпнул. Песах, он всегда Песах. Светлый и радостный праздник. Взять бы где-нибудь еще сил назавтра. Денек-то предстоит нешуточный. Вон, на холме, на Голгофе нашей родимой, три креста уже стоит. Да, а ночь удивительная. Необычная. Бархатная такая, обволакивающая густыми чернилами и пьянящая запахами ночных цветов. Размечтался… Запахи роз ему подавай! А запахи городских сточных канав не устраивают? А вонь от вечно тлеющей геенны не подойдет? Может, и подойдет, да ненадолго. Выдержать бы завтра. Эх, не пришли б, чего доброго, жена с ребятишками на казнь смотреть. Нельзя им. Да и мне втрое тяжелей будет. Нельзя им… Взрослого человека удел – ненависть. Взрослый должен принять решение – куда, с кем и ради чего идти. Ну разве может ребенок даже на рынке сопоставить товар и цену, что заплатить за него придется? Не пришли бы…

Шум высоких ветвей над моей головой, блики солнца на темной и влажной земле, запах дыма от невидимого костра, разноголосое пение птиц, шуршание в траве кого-то невидимого, вспышки солнца в глаза между стволами деревьев, тихая безмятежная гладь пруда, высокие пахнущие травы, крики чаек над прудом, мальчишки, плещущиеся в воде, первые загорающие на траве, маленькие компании выпускников, разместившиеся в уютных различных местах в тени деревьев, рыбаки тихо и безнадежно сидящие по берегам пруда – все это наш парк, только его небольшая часть. Есть и шумные многолюдные места, но там я предпочитаю ходить, когда хочу взбодриться, зарядиться энергией от весело бегающих детей, от мелодий караоке, несущихся со всех сторон, от катающейся на роликах публики.

Муравьи умнее людей. Кто не верит,
Прошу глядеть.
Муравьиный порядок ведь.
Лучше нашего, толь на треть.

Ну, а может, на сто.
Как знать.

Хоть зачем он, нельзя
прознать.
Но он есть. А, у вас, же нет;

Глаза трудно привыкают к темноте. Еще бы, кошка же у нас - ты. Я щурюсь чернооко, зрачок заполняет собой все пространство глаза, даже дыхания своего не слышу - таюсь. Пространство недвижимо, оно вытянулось в одну линию - в ту, по которой пройдешь ты. Воздух звенит, я - горячий пружинный комок, в полной тишине выкручиваю себе пальцы в суставах, чтобы в нетерпении не заорать твое имя на всю вселенную.
 Чувствую движение. Нет, не вижу его и не слышу - чувствую перепонкой между лопаткой и крылом - она чуть заметно дрожит - я знаю, когда ты придешь. Зрачок сужается в вертикальную полоску - глаза привыкли к темноте, лунный свет режет - настолько ярко. Пальцами впиваюсь в угол, ногти вытягиваются - острым краем срезают тонкую стружку.