Размеренные, одинаковые, как инкубаторские цыплята, гудки застучали в ухо, молоточками по мозгам. Огромный запутанный клубок нервов камнем рухнул в желудок и запрыгал там, как мячик. Дремучий лес моих мыслей и чувств рухнул.
Обиделся, значит?
Не верю!
Но страх больно-больно запрятал душу в тиски, суя острые коготки прямо мне в лицо, грозя превратить его в мечту режиссёра фильма ужасов. Тревога так и грызла сердце, откусывая от него большие куски и выплёвывая их на пыльный пол.
 Обиделся, значит? Ещё вчера Сашка сидел на моей кухне и с аппетитом уплетал за обе щёки свои любимые индийские щи, в порыве вдохновения придуманные моей творческой головой. А я стояла напротив, опираясь о подоконник, и тихо пила кофе, такой же чёрный, как Сашкины мысли. «Кофеманка» - так назвал меня Сашка, увидев четвёртую чашку самого вкусного на свете напитка.

Петя всегда хотел попасть в Этруссию. Он подходил к своему учителю географии и спрашивал:
- А где находится Этруссия?
Но учитель географии был учителем нормальной географии, а ни какой-то там ещё ненормальной, поэтому он не знал где находится Этруссия. А Петя не знал, что Этруссия называется вовсе и не Этруссия, а Этрурия.
Но однажды Петя бежал за троллейбусом, а какой-то шутник поменял сзади таблички, поэтому Петя сел не на свой троллейбус и уехал в Этрурию. Петя вышел посреди Этрурии и огляделся.
На завалинке сидел Фуфлунс и играл на лире, а вокруг плодородила растительность.
Рядом что-то творил Тиний.

На Мальдивах шесть пятнадцать утра. Я выхожу из бунгало на пирс и иду встречать рассвет над океаном. Наш остров – на третьем градусе северной широты, почти экватор, и там не бывает ни зимы, ни лета. Каждый день ровно в шесть пятнадцать восходит солнце, светит ровно двенадцать часов, и затем в шесть пятнадцать заходит. Его пока не видно, небо лишь осветилось предрассветной зарей. Звезды уже скрылись, еще светят только Юпитер в зените и Венера на востоке. В это время под сваями нашего бунгало всегда проплывают скаты, чаще по одному, но однажды увидел двух вместе – один ярко-черный побольше, другой серовато-блеклый. А в другой день они плыли тройкой – большой черный в центре, и два лилово-синих по бокам. Вдруг из-за горизонта появляется красный шар, Венера гаснет, и Солнце – на экваторе так – очень быстро восходит. Всего несколько минут, и уже виден весь диск, еще минута, и он уже не красный, а оранжевый.

Еду в электричке, слушаю чужой разговор за спиной. Говорит, в основном, одна. Явно не дачница из города.
Собеседница только сочуственно поддакивает. Некоторые слова звучат тихо, не ясно , мешает симфония общения других пассажиров.
Понимаю не все.
Но хорошо слышу искреннее чувство, обиду, растерянность перед чужим бессердечием.
-Ох, тяжко мне , кума, тяжко.
Нет справедливости на свете, нет. Послушай, кума, про мое горе.
Приехали вчера, наконец, заготовители, спекулянты. Купили моего кабанчика, Васю. И что ты думаешь заплатили, не угадаешь.
Я тебе расскажу.
Нет, ты послушай с самого начала.
Привезли мы его на Пасху. Малое, страшное, десять кило, не больше.

Заканчиваются морозы. Солнце греет смелее и смелее. Скоро весна...

Представляешь, вчера, на море, я повернулся лицом к солнцу и почувствовал мягкое прикосновение. И стало здорово и уютно. Будто нет вокруг белоснежной пустыни и тридцатиградусного мороза, бездонного голубого неба, хрустящего снега и крепкого как сталь льда. Будто любимая гладила ласковой ладошкой по щеке. Не хотелось отворачиваться, не хотелось шевелиться. Лоб, нос, щеки, чуть выглядывали из-под меховой шапки, и наслаждались теплом. И глаза. Глаза совсем не щурились, ну если чуток. И впитывали, впитывали красоту, тепло и жизнь. И тело начало петь и просыпаться, наполняться чудесной музыкой и волнением. Что-то изменялось во мне…

Солнце… Как здорово, что ты есть. Как прекрасно ты греешь.
Солнце. Ты даешь мне новую жизнь!

Смеясь, расстаюсь со своим прошлым…. Уже сказали до меня? Неважно…Все мы рано или поздно воскрешаем забытые мысли…..
Если лавры Церетели
Спать спокойно не дают –
Пусть кричат Вам: - Как посмели! –
Изваяйте жизнь свою.
А когда она – поймёте –
Воссияет монстром грёз,
Вы в сторонку отойдёте.
Хохотать над ней. До слёз.

Если душа затеряется,
в пустоте безмолвия заблудится-
Что это?
Захочешь, а не узнается,
и вспомнишь – оно забудется...
Вот ведь…
А смыслы – они вчерашние,
остыли, покрылись инеем –
Видишь?

– Лечение нецелесообразно!
Олег молча мыл руки. Привычные движения, точно выверенные за много лет работы. Игорь, анестезиолог, вертелся рядом, пытаясь вразумить старого товарища.
– Сейчас все по-другому, неужели ты не понимаешь?
– Понимаю, – коротко ответил Олег.
Сейчас действительно все стало по-другому. Несколько лет назад правительство решило, что не стоит зря тратить медикаменты и драгоценное время на бесцельные попытки вернуть к жизни безнадежных больных. В тяжелых случаях комиссия писала короткое «Лечение нецелесообразно», и этот приговор не мог изменить никто.
Теперь смерть на операционном столе стала редким явлением, но и наказание за нее стало куда серьезнее.
– Что ты вдруг привязался к ней? – не унимался Игорь. – У нее нет ничего общего с… – он осекся.

О чём ты думаешь, когда смотришь, как за окном падают разноцветные осенние листья? Когда всматриваешься в чарующий танец снежинок, какой образ рисуется у тебя в голове?
Что ты слышишь, когда прислушиваешься к мерному постукивают дождя по железному карнизу? Когда искрящаяся на солнце вода водопадом обрушивается вниз, в горное озеро, какая музыка играет у тебя внутри?
Какая мозаика складывается перед твоим взором, когда присматриваешься к полёту пёстрой бабочки? Когда вяжешь разноцветный свитер, какой узор открывается твоёму взору?

- Что получится, если водить вилами по воде?
- Рябь...
- И всё?
- И да, и нет.
- ???
- Каждый увидит в этой ряби то, что захочет увидеть.