Закрытые двери, им не завлечь меня. Я никогда не войду в дверь первым, если не знаю наверняка, что за ней. Если никто не идет впереди меня, я стою на месте. Если кто-то толкает в спину, я пропускаю его. Если кто-то приглашает меня войти, я зову его к себе.

Не моя роль – начинать, ведь мне не хватит сил закончить.
Я в процессе. Я простой человек.

Посмотри в мои глаза. Расслабься. Выдохни. Теперь подумай, чего стоит этот взгляд. Нет, не всего.
Посмотри еще раз. Видишь, как я люблю тебя? Это мой любящий взгляд… Сколько бы ты за него дал? Нет, не все.
За один мимолетный взгляд, обещающий тепло, радость и настоящее Детское Счастье? Ну хорошо. Ты отдал бы за него…жизнь? Не ври… зачем отдавать жизнь, когда только-только начинаешь ее любить? Что? Ты готов отдать веру? А у тебя ее нет, ты же боишься всего и не веришь. Свободу? Ты же зацикленный раб, твоя свобода в моих руках. Как ты мне ее, по-твоему, отдашь?
Не мучайся.
Я знаю цену этому взгляду. Он стоит ровно двух слов о том, что я симпатишная и милая. Ну или одной улыбки уверенного в себе извращенца.
А знаешь, чего стоит моя любовь.

Первый весенний день для меня в этом году. По календарю уже середина апреля, но весна все никак не вспоминала об этом. Морозы, метели, грязь, промозглая сырость, слякоть, всего одна гроза...
Но вот сегодня, наконец, это случилось. Тепло. Солнышко с утра слепит глаза, прогревает до костей. Хочется сбросить куртку и распустить из-под шляпы волосы. Сухие и светлые московские улицы. Почти центр, поэтому нет грязи, что обнаруживается под снегом в спальных районах.
Мы идем с моей любимой по Ленинградскому проспекту. Мы часто здесь гуляем. Она провожает меня до дома.
Я улыбаюсь, чуть напряженно. Я почти готова к броску. Не могу выбрать момент.
 Моей прекрасной возлюбленной жмут ботинки. Она вчера купила их, новый сезон все-таки. Без меня. я бы никогда гне позволила ей выбрать такие яркие.

Все, блядь! – подумал я – отмучился! Нахуй это пешкодрайв! Бизнес попер, не будем теряться! Пошел и купил себе Мерин. Ну а хули…?

В магазине такой пидарок мне втюхивал что-то, рассказывал байки про то, да про это, типа характеристика всякие, а я че, ебу что ли? У меня первая тачка была Митсубиси автомат, я знал только, где масло вливать, да бензин, и то, потому что глядел со стороны как это всякие там нищеброды-гасторбайтеры делали в автосервисе и на заправке.

Так что мне все его пиздец какие заумные слова яебу как непонятны были. Ну да и в рот его чих-пых, пидераста этого. Завел козырную точилу, выкатываюсь на площадку, вижу - все смотрят, все радуются, облизываются, понимают: обеспечил я их зарплатой на ближайший месяц.

- Бей сильней! Таким ударом ты и котёнка с ног не свалишь! Вкладывайся в удар вся целиком! Я ведь знаю, что ты можешь! Ну же, бей!
Ким молчала.
- Бей!
- Нет. Я не хочу тебя потерять...
- Я приказываю тебе: бей!
Ким ударила.
- Ещё сильней!
В глазах Ким блеснули слёзы, но она всё-таки ударила.
- Сильней!
 Нога Ким молниеносно, подобно плети, опустилась на плечо Учителя. Он даже не пытался отразить удар. Одна слеза медленно прокатилась по лицу Ким. Учитель упал на колено, но тут же поднялся.

Начало августа. Дождь. Я снова стою около входа в вокзал.Я находилась на этом же месте вчера, зная, что и завтра приду. Каждый день, хотя она и работала через день и ночь через две. График ее вахт так и остался мне неизвестен.
Стояла. Ждала. Мозолила глаза постовым ментам и уличным торговкам, даже цыганки уже не обращали на меня внимания. Так прошла неделя. Ожидание. Нервное курение. Непрекращающаяся простуда. Просто хотелось увидеть знакомую сутулую фигурку, выходящую из троллейбуса, и прикуривающую долгожданную сигарету прямо на ступеньках общественного транспорта.

Она заходила со служебного входа

Собственно, я через край непринужденный и по швам развязный человек. Каждый вечер, в силу своей анахоретичной сущности, я отправляюсь на крышу девятиэтажного дома и веду диалог сама с собой.
- Как тебе местечко? Хороший вид, не правда ли? Ночной город для меня - это лучшее, что я могу пожелать в своей жизни. Люди находятся в чьей-либо власти, ничтожны в своем существовании. Видешь того одинокого прохожего? Я могу решить его судьбу прямо сейчас.
С кошачьей грацией я спрыгнула с перил и взяла обломок кирпича. Небрежно покрутив его в своей ладони, откинула в сторону и опять обратилась к себе:
- Но зачем убивать для того, чтобы понять ценность чужой жизни, когда больше интересует своя?

Она одевает свою серую вельветовую рубаху, уткнувшись носом в предплечье, пристально вглядывается в мелкие рубашные рубцы, при этом царапая их дружный союз, посеребренным ногтем.
« Cos nobody loves me, its strange…» – говорит по-английски.
Съев определенное количество томатов, и запив соком из них же, спрашивает:
-Ты готов пережить ядерный взрыв? Или все же отпустишь Попку из клетки?
-Ты – ы – ы – ы…
А если проще щи станет ай.
Я все же делаю холодным надрез в области позвоночника, по всей его долине и выхожу из себя спиной ко всем, эгоистично и одновременно бесстрашно подставляя ее.
И тебе тоже…
Не прогоняя, провожаешь, ведь для тебя это не раскрыто, но близко к красивому и зазнавшийся гусь лапчатый уже приметил тебя.

Почему я не могу спрятаться как улитка в свой домик, закутаться, как куколка в свой кокон…я вынуждена все терпеть... а я не могу больше терпеть... больше сил нет, я не знаю, что будет завтра, и не хочу знать…даже думать об этом не хочу. Хочется все изменить, но я не знаю как. Иногда кажется, что знаю. Но это мираж. Иногда кажется, что живу во сне, что вот сейчас я проснусь, и все окажется совершенно другим, иным, реальным. Что все будет так ,как должно быть. А как все должно быть? Не знаю, но точно знаю что по-другому. Иногда пустота поглощает меня, хочется бежать, совершить рывок и вырваться из этой пустоты. А иногда хочется в нее погрузится…навсегда. Меня саму пугают эти мысли, но часто я ничего не могу с ними поделать, я вижу только безысходность. Сама себя и других пытаюсь убедить, что все в итоге будет хорошо, но сама уже в это не верю. Почему?

Слишком много мыслей пребывает и без них уставшей голове. Прогнивает мой старый добрый друг. Умирают один за одним, и не оглядываются назад. Не смотрят нам в лицо. Бросают фразы «прощай, прости», а ветер подбрасывает их, кружит и кажется нам вместо привычных слов страх – это «навсегда».
Мы уходим, за нами уйдут и дни и наши слова, и наши мысли. После нас останутся другие люди, другие помыслы и будут нам в наказание их дурные мысли.
Мы будем помнить последнее слово произнесенное ею. Она говорила, а мы слушали. Она ходила, едва касаясь талого снега белоснежными ступнями. Она смотрела в синеву небес, а мы ловили взгляд и дрались, как гиены, за кусок.
Мы – мертвы. Она раньше – да. Нет. Набор бесполезных слов, выстраивающихся в бесконечные цепи пыток . и каждая не то что страшнее предыдущей, следующая казнь – это неизвестность, пугающая своей безоблачной красотой нас, привыкших к темноте подземных переходов.