Кажется, что зашторенные окна скрывают от меня томящуюся остывающей жарой ночь, ночь летнюю, завершающую знойный день и ванильный с солью вечер. Хочется воздуха - свежего, озерного, звенящего темнотой. Комната сужается во мраке, задавливает духотой, но при этом охватывает ощущение пустоты, пространство расширяется, оставляя меня лежать посреди ночной пустыни. Беспокойство в душе рождается так же стремительно, как и умирает, подавленное тяжестью наступающего сна. Кусочек непонятой недосказанности забивается в уголок и мешает окончательно забыться в увлекательном мире сновидений, нервно стуча:
Где ты?

- Хочешь, я подарю тебе звезду?
- Зачем она мне?
- Ты будешь смотреть на неё и думать обо мне.
- Для этого мне не нужна звезда.
- Но поверь: это прекрасно – иметь свою собственную звезду!
- На небе очень много точно таких же звезд.
- А эта будет твоей единственной, и ты будешь видеть только ее одну.
- Тогда я не увижу красоты ночного неба.
- Но она будет сиять так ярко, что станет похожа на солнышко!
- Мне не нужно второе солнышко.
- Но оно будет греть тебя ночью!

- Я люблю тебя!
- Я знаю.
- От моей любви к тебе зажигаются звезды.
- А я прошу гореть их ярче, чтобы тебе было светло собирать росу.
- Я соберу ее в ладошки и принесу тебе.
- А я напою ею розы, и они будут цвести для тебя.
- Я никогда-никогда их не сорву! Я сяду рядышком и буду петь им песни.
- А я пойду за росой. И когда вернусь, тоже присяду и буду подпевать тебе. И мы будем петь вместе.
- Но кто тогда пойдет за росой?
- Никто…
- Но ведь розы погибнут!
- Да. И зажгутся звезды…

Я иду спешащей походкой около дома. Подхожу к последней парадной. В голове вьюжат сомнения: «382? 283? Какая?». Над железной дверью - табличка: номера квартир с триста какой-то. Фух… Значит, 382. Оглядываюсь - нет ли кого, кто откроет дверь, чтобы не пришлось звонить в домофон. Убедившись, что я на улице одна, за исключением мужчины, копающегося в багажнике своей машины, набираю номер квартиры. Тррр-тррр, тррр-тр… «Кто там?» - «Я…» - Тр-тр, тр-тр, тр-тр. С усилием открываю дверь, захожу в темно-зеленое «внутрь». За мной успевает проскочить непонятно откуда взявшийся человек, иногда с собакой. Надо идти пешком. До 4го этажа добегаю, потом пару этажей иду, остальные - еле осиливая ступеньки, снимая на ходу шапку, шарф, расстегивая дубленку. Перед большой темной дверью останавливаюсь. Не успеваю отдышаться - дверь открывается. «Привет!» - «Привет!». Чмок в носик. Муррр! Снимаю дубленку, сапоги.

Ну поцеловались пару раз… Ну погуляли туда-сюда…
Но ведь не повод же выходить замуж! И за кого?? За Чёрта лысого!!

Нет, конечно, в их отношениях были умопомрачительные фрагменты, которые Чёрточке, как любой женщине, хотелось непременно подчеркнуть.
Например, сделать акцент на нежности (пусть и сиюминутной), на ласковых словах (пусть и редких) и на чём-то ещё (пусть и весьма спорном)…
Да и кроме того, – ах! – они были так похожи. Допустим, только в письменном виде, но ведь похожи!!

Вот ты упрекаешь меня… Смотришь как-то с презреньем… А что в том такого, что я люблю пожалеть убогую? Ведь женщине что нужно? Не бриллиантов и изумрудов, нет! Ей любить хочется, отдавать себя, нужной быть, заботиться, лелеять, пестовать… Так почему не пожалеть её, горемычную, не принять её заботу, её участие. Ведь сколько таких горемычных на свете? Подмигни, - и каждая вторая откликнется! Как собачка за тобой побежит, хвостиком виляя, в глаза заглядывая… И не прося… Нет! Не прося, а - умоляя(!) принять её любовь. Только не откажи, будь милосерден…
И как откажешь им, если у одной - муж пьяница; у другой – на работе неприятности; у третьей – детей нет, а ей уж под сорок; у четвёртой – в быту нелады… И все эти болезные – ко мне, ко мне, ко мне… Я – всё для них. Последняя надежда. Грех - не помочь им…

Ты спрашиваешь меня: «Почему?».
Скажу: «Я не чувствую тебя сердцем...»
Периодически я задыхаюсь от приступов одиночества. Это пустота, которую ничем и никем нельзя заполнить. Ты рядом со мной, а я не чувствую тебя.
Тебя не будет три дня и я, наконец, решу, стоит ли мне быть рядом с тобой или нет. Хочу ли я отдать тебе всю свою жизнь. И вообще могу ли я это сделать. Вот так, просто не смотря ни на что, отдать жизнь. А ведь смотреть надо. Надо. И я смотрю уже давно.
А вместе со мной смотрит сердце. И не бьется. Так как должно биться при встрече с любимым. Как должно затаиться дыхание. И ожидание должно переполнять все в этот миг.
 А ты не видишь. И не знаешь. Я понимаю это подло быть рядом с тобой и не любить. Смотреть на тебя и ничего не чувствовать.

На конкурс нужен рассказ. Но у меня сложилось стихотворение.

Хорошо в весеннем снегу
Искупаться, крича от восторга,
Разгуляться, пропасть на бегу,
Разигравшись от яркого солнца.

Хорошо на стальных проводах
Бесконечной железной дороги
Встать, как птица, развеется в прах
И понять что всё в жизни - просто.

Заржавел мой боевой клинок… Нужно бы начистить его и рубить, рубить наотмашь и только правду! Вселять в ряды врага неуверенность, метко бросая сарказм за линию беседы. Подбивать чужие крылья ядовитыми намёками и пускать отравленные взгляды прямо в сердце.
Огонь!

А потом… запутавшись в кодах и донесениях союзников, Душой почувствовать, что правда в очередной раз оказалась ложью. Ночью поливать слезами клинок и вырвать, вымолить прощение хотя бы у подушки.
Кинжал будет снова ржаветь, запрятанный подальше в ножны. Но ладонь останется на рукояти – мало ли что.
Во всяком случае, нужно же, если кто-нибудь порывистый начнет рубить сплеча, знать, что стоит только начистить клинок, и…

Гаврий, видный мужчина средних лет, вернулся домой в полдень, как никогда быстро решив все дела в офисе. Жена была еще на службе, сын – в гимназии. Гаврий помнил, что в обед у него назначена встреча с библиоантикваром Симеоном Поростовским.
Заказав домашнему серверу обед из баклажанов с синтетической свининой, Гаврий обосновался в своем кабинете. Сделал несколько пометок в электронном дневнике и с небольшим волнением обратился к старому древесному шкафчику. Там, на полках, пылилась коллекция древних бумажных книг. Гаврий взял одну из книг и принялся с интересом листать.