"За всё нужно платить"
Избитая, но правдивая истина.
И речь не идёт о "презренном металле" или, например, его бумажном эквиваленте.
Платить приходиться за всё, всегда и всем. Чаще всего - болью.
Зачатые в радости, являемся свету с болью и кровью.
Делая первые шаги с радостью, тут же платим за эту радость слезами падения и болью в сердце Матери.
Счастливые, стоим с цветами рядом с такими же счастливыми первоклашками, расплачиваясь потом болью первой двойки, досадой незаслуженного наказания, или того хуже - болью порки.
С каждым годом за радость приходиться платить всё большую и большую цену.
  Первая любовь. Первый поцелуй и вера в вечное чувство. И боль разлуки. Отчаяние измены и предательства.

И я даже готов измениться. Ради тебя. Я думал об этом очень долгое время. Я никогда не "включал заднюю”. Я ,как говориться, гнул линию. Но линия, имя которой-ты, способна перегнуть меня. И я осознаю это. Но ты говоришь что хочешь, чтоб я остался таким, какой я есть. Я не нужен тебе. Точнее, человек, как я не нужен тебя для отношений. Это твои слова. И я их помню. И еще ты сказала, что я просто такой, какой есть. Все люди разные. И от этого мне становится больнее. Впервые в жизни я готов принести в жертву себя, свои привычки, свои жесты, свое понимание ценностей, да себя, в конце концов. Но только смысла от этого никакого. И не потому, что это так сказала ты, а потому что то, что ты сказала-правда. Я не смогу прятаться под маской всю жизнь (да даже год). У меня есть свое истинное лицо. И оно для тебя такое же серое, каким было для меня метро после нашего разговора, и все окружающие меня в нём. Я ждал вагона, а мне хотелось блевать. Я был трезвый, но тем не менее хотелось. Окружение толкало к этому.

Я подарю тебе небо,
сказочных украшений цветов!
Я подарю тебе солнце,
сказочных волнений души!
Я подарю тебе воду,
мир ясности и чистоты!
взамен я не знаю о чем попросить...

Я болен тобою и чувствую,
что потерялся в себе...

Серпухов ждал Новый год. Он стоял на перекрестке и глядел по сторонам. Откуда выскочит Новый год, никому не было известно. Он мог вылезти из люка, мог спуститься на асфальт с одного из квадратов неба…
Серпухов готовил приветственную речь:
Многоуважаемый! – Многозначительно проговорил он. – Нет, не то. Любезнейший! Тоже не подходит. Дорогой вы наш! Уже ближе, но все равно не то.
В голове Серпухова шел нескончаемый процесс. Выглядел он примерно так:
\/\/\/\/\/\/----------| | | | | |||||||| | | | & ^ & $$$$ \/\/\/ ------- ………
0ооо0о0оо 0оо

По дороге к Амстердаму
Я жива…
Пока еще жива…
Мара 
Не могу ни о чем думать. Иногда сожалею о том, что не могу.
 Кроме тебя. 
 Сижу в душном метро. И размышляю: ехать мне домой или же следовать взгляду. И всегда идти вперед.
Вернешься не раньше десяти. Накроюсь одеялом, обижусь. Возненавижу тебя за то, что не звонишь, за то, что нет телевизора, за то, что нет надежды на будущее. За то, что тебе на меня плевать.

Светлых дней непроглядная даль
Близоруко размытая в прошлом
Словно линий нечётких вуаль
Жёлтым цветом грустит о хорошем

Сквозь свинцовую тяжесть небес
Через солнцем омытые пляжи
Светлой памяти лучик пролез
В этот день, и не летний даже...

Я решительно открыла дверцу машины и, забравшись внутрь, захлопнула дверь между прошлым и будущим.
Господи, как труден был этот последний шаг, наполненный сомнениями и непреодолимым желанием обернуться и вернуться! Дело было даже не в том, что я обрывала последнюю ниточку, связывающую меня с любимым человеком, а в том, что, оставшись одна, я шагнула в пропасть.
Я знала, что мой полёт будет недолгим, но меня пьянил усиливающийся шум в ушах, ветер, взметнувший мои волосы, и непередаваемое ощущение свободы парения…
Картинки искорёженного итога неизбежного приземления меня абсолютно не волновали. Я переступила черту, и все присосавшиеся пиявки страхов отвалились сами собой, забытые мгновенно в своей ничтожности перед открывающейся новизной моего перехода из одного мира в другой…

Рвётся изнутри, толкается, продирается к свету…Крик? Слёзы? Смех?
Не знаю…Что-то, что мешает просто дышать... Дышать спокойно, в такт с миром. Мешает думать, говорить, срывает голос на неуместный крик…Что будит по ночам и заставляет до Солнца стоять у окна на коленях, будто в молитве неведомому жестокому Богу…что заставляет ждать. Ждать тебя…
Любовь? Нежность? Надежда? А впрочем, неважно это…
Карандаш задыхается в объятьях нервных пальцев…Царапает невинно-снежную кожу бумаги…Истеричные строчки тонут в остывшем чае…

Волк метался в клетке.
В кормушке лежало мясо, но он не притрагивался к еде.
По мясу жадно ползали зелёные и блестящие мухи. Волка мутило от запаха протухшей крови. Это была пища стервятников, не волков!
Волк набрасывался на решётку, грыз стальные прутья зубами и рычал.
Его клетку пока держали закрытой - ждали когда он перебесится.
Волк не уступал.
Это был сильный волк.
Он зло кидался на железный крюк, которым служитель доставал из кормушки старое мясо, чтобы заменить его на новое.
Наконец, волка решили не кормить. Ему оставили только воду.
Вода была теплая и пахла гнилью. Волк презрительно наступил на миску и отошёл от грязной лужи.

Каждое утро начинается, как обычно: я спускаюсь в метро, останавливаюсь в начале платформы, чтобы сесть в хвост электрички – там меньше народу, дожидаюсь поезда, а потом смиренно трясусь в вагоне. И каждое субботнее утро начинается, как обычно, только я, пройдя вперёд, сажусь в первый вагон, ведь народу мало везде...
Как обычно, как всегда – так было и однажды в субботу, когда на моих глазах под поезд, подходящий к соседней платформе, бросилась женщина! Резкий звук тормозящей электрички дрелью просверлил воздух и заставил зажать уши, выбежал машинист, я слышала топот собравшихся людей... Я не помню их лиц, и лица машиниста не помню, только его крик: «Она бросилась под поезд! Она бросилась!» - как штык, как гвоздь, торчит в моей памяти.
И каждое утро вновь начинается, как обычно. Я всё так же спускаюсь в метро – и в субботу, и в другие дни. Только спрашиваю себя иногда: «Почему?». Почему бросилась? Почему «как обычно»?