Я знаю, откуда они берутся, эти случайные встречи, эта неясная дружба, это слепое обожание, эта болезненная влюбленность. Знаю, откуда берутся в нашей жизни случайные люди. Просто чужое воспоминание из непрожитой жизни, блуждая по лабиринтам памяти, ошиблось адресом и попало не в тот сон, не к тому человеку. И память упорно сличает образ, отпечатавшийся в ней, с проходящими сквозь нашу жизнь. И находит.
Но ведь не тех!!!

Больно. Кажется, что где-то внутри у самого виска большая пробка, ее даже можно пощупать кончиками пальцев. Представляешь, как она перекрыла сосуд, как кровь не находит выхода, и становится страшно, что вот сейчас он лопнет, и все… Зеркало… Это я? Не может быть. Такая бледная, такой ужас во взгляде. То, что пишут в книгах, – неправда. Нет никаких капелек пота, сухо, как пергаментная бумага, больно и страшно. Бледно и больно. Больно…
Воображение рисует что-то красное, скользкое, пульсирующее… Одна капелька крови… Две капельки крови… Три… Нет, третья лишняя. Для третьей уже нет места… Это конец.

Реальность насквозь протыкает меня иголками, вышивает крестиком слово "Безысходность". Я еле передвигаюсь, оставляя за собой кровавые следы. Только не думай, что по ним ты сможешь меня найти. Ты все равно меня потеряешь.
Я исчезаю, растворяюсь в серной кислоте. Сначала она уродует мое тело, потом - душу. Выстригает перья на моих крыльях, а потом срезает и их. По абсолютно гладкой спине струится бесконечная боль. Все. Я больше не могу летать.

Маленькая девочка проснулась ночью и поняла, что она теперь одна во всем мире. Все, кого любила, в могилах; все, кому верила, по ту сторону баррикад. Губы запеклись, и откуда-то изнутри, откуда-то чуть ниже горла рвется нечеловеческий крик, но воздуха не хватает, и вырывается лишь чуть слышный глухой рокот. А за окном проносятся ночные машины, люди в них ничего не знают о маленькой девочке, которая теперь совсем одна. Они смотрят на проносящиеся мимо силуэты многоэтажек и не знают, что в одной из них, прижав руки к горлу пытается выжить маленькая девочка, которая осталась одна. Они, наверное, счастливы. Да, когда где-нибудь на шоссе они разгоняются до 180 и понимают, что впереди у них еще столько дорого, сколько им за всю свою жизнь не проехать, они счастливы.

А ты не смогла. Не смогла прийти на кладбище и смотреть, как то, что от него осталось, будут опускать в промерзшую землю. Он навсегда остался в этом ноябре. И тебя с ним нет. И меня тоже. Он любил тебя, я его, а ты – себя. И больше никого. Я никогда не могла понять, кто из вас двоих мне дороже. Знаешь, любовь на расстоянии – вечная любовь, а любовь по разные стороны жизни – вообще непобедимая. Увы.
А ты не пришла. Но я не виню тебя.
Ведь меня там тоже не было.

Белый снег… Мы можем сколько угодно топтать его грязными ботинками, месить безразличными шинами, засыпать тошнотворно-желтым песком, но он всегда останется белым. Ему все равно, что с ним будет дальше. Вся его жизнь – это медленное падение туда, где его будут травить солью и песком, но ему все равно. Он знает, что он белый, он знает, что он чистый, и ему этого достаточно. Он переживет каждого из нас, просто потому что ему все равно, что мы с ним сделаем и что мы о нем подумаем. Что бы мы с ним ни делали, он все равно останется прежним. Белым снегом.
Белый снег… Белым в этом мире позволено быть только снегу. Просто потому что ему наплевать, что позволено, а что нет. Он всегда останется белым. Как последняя надежда. Сколько бы мы ни осмеивали ее, сколько бы мы ее ни принижали, сколько бы мы ее ни позорили, мы всегда к ней вернемся.

 Ее нервозное состояние подкреплялось разговором с новым знакомым. Она его не знала, но хорошо с ним общалась. Началось все с прикола, который она же сама и затеяла. Она знала, что у подруги появились тайные поклонники, и подруга ни как не могла от них отделаться. Она решила помочь подруге. И так как была одинока, ей не хватала общения с мужчинами. Под общением она подразумевала невинный разговор на темы любви и секса. Разговор с мужчиной привлекал тем, что можно было говорить, что вздумается и мужчина только поддерживал, в то время как подруги обязательно суетились бы : «Как так можно? Это же гадость!» или «Я бы никогда на такое не согласилась!». Все это ее безумно утомляло. А новый знакомый оказался вполне вменяемым парнем, который доставлял ей удовольствием своими ночными разговорами. Она болтала с ними, забывала и тяжести, и грязь, и невежество. Создавалось впечатление, что он ее всю жизнь знает. Легкость разговоров обеспечивалась еще и тем, что она его не видела.

А знаешь, Киса…
Я никогда больше не напишу тебе. Будет всё так же сниться твой голос, руки и волосы и губы… но я не позвоню, едва проснувшись. Я не проснусь, пока не забуду. Вкус твоих губ. Пока мне не приснится много-много других снов, всякой чуши, но яркой достаточно, чтобы я не помнила твоего запаха и бред твоих светлых прядей по моим щекам. И пусть кошмары, пусть что угодно, только не ты.

В этот понедельник Ей особенно не хотелось жить. Боль расставания за прошедшие пару месяцев не то, чтобы притупилась - она как бы ушла из сердца, где острым осколком не давала дышать первые, самые тягостные дни, рассеялась по всему телу, наполняя его тупым нытьем. Она привыкла к этому ощущению, и оно не мешало ей существовать, но пустота, образовавшаяся в том, что не так давно было ее жизнью - требовала наполнения. Неяркая обыденная внешность и возраст "за.." давали Ей немного шансов на новые, устраивающие ее отношения с мужчинами. А тот скоротечный секс, проходящий под девизом "На халяву потрахаться еще никто не отказывался", который поначалу она практиковала со сладострастным остервенением - не приносил Ей удовлетворения даже физиологического. Она стала выпивать - раньше она иногда позволяла себе как-то так "по-мужски" в трудные моменты пытаться "заливать горе". Теперь же это повторялось каждый вечер после работы, а выходные проплывали в зыбком дрожании алкогольного марева.

4 января.
 Новый год... Какой бред. И кто его придумал? Он хорош для детей, а потом – только итоги, итоги, итоги... Ты прав, я просто злюсь, что мы не вместе. Все равно я его не люблю. Опять старый сценарий – с родственниками. Опять надо нацепить улыбку, привести себя в порядок и делать вид, что у меня все лучше всех. Зачем? Так надо. Кому? А черт его знает. Так принято. А ты увидишься с детьми, с бывшей женой... Т.е. не совсем бывшей. Т.е. я уже ничего не понимаю. Официально зарегистрированы вы не были, но у вас двое общих детей. Сейчас живете в разных городах, ты периодически ездишь к ним. Вроде так. А я... А я вроде любовница, так что ли получается? Хотя тоже не совсем. Мы с тобой даже не виделись ни разу, только в сети общаемся, да ты пару раз звонил. Короче, все не как у людей. А помнишь, с чего все началось? «Я люблю тебя как дочь»... Хотелось бы верить... А я ведь тебе и правда в дочери гожусь. Н–да... А сейчас ты с ними.