Существенно олицетворение мира в сознании человеческом. Как существенно обязательное наличие дырки в бублике или дна в стакане. Но любой из нас может сказать: «Да, это существенно, но не убедить Вам меня, ибо свободен я от томящих не только разум, а все тело мое дум, тех, что прививаете с такой заботой Вы мне!» И любой из нас может сказать на это с насмешкой: «Ты пьян, но нет милее мне Человека!», или что-нибудь иное, ночное небо создаёт и не такие мысли.
Так вот трубочист. Возраст его и имя я не помню, да и название маленького чешского городка не осталось в моей исколотой мелочами памяти. Трубочист умирал в первый раз, но делал это он уж как-то чрезвычайно умело. В одиночестве, не стыдясь не перед кем своей слабости, не испытывая мучительную боль за прожитые лета, легко, как-будто упиваясь и этой новизной. Не раз ночной порой, летая над миром, руками охватывал он осторожно вселенную и улыбался черным от сажи лицом и такими же черными глазами. Сейчас он полетит…опять.

«Расскажи мне что-нибудь», – просила Алина. Борис отмалчивался, со спокойствием глядя на молодую жену. Как часто это «что-нибудь» дарит нам отраду, не забывая так же бескорыстно давать нам горесть. Алина настаивала или просто капризничала. Борис рассказал о людях, которые любили его, но которых он не любил. Алина уехала. Навсегда.

Александр Яковлевич был не глуп. Друзья часто обращались к нему за помощью, и самое интересное – он им помогал. Любил Александр Яковлевич играть, сам часто придумывал игры. Странно. В хороший день придумал Александр Яковлевич играть в Человека. Две недели играл он в столь замечательную игру, а в начале третьей умер. ”Выходит проиграл”- произнес я вслух и закрыл от этого глаза. Странно.

Зубы сжимаю от гнева: у меня так и нет твоей фотографии. Это ещё раз доказывает, что ты всего лишь плод воображения. Сохранился лишь образ в памяти и ещё какие-то портретные детали, содранные с лиц чужих людей.

Осталось ещё отражение в окне пражского поезда. Когда ты фотографировал пейзаж Польши и меня, читающую Кундеру. Вчера передали, что сгорела на Канарах гостиница Complete Anger, где Хемингуэй работал над «Иметь или не иметь». Я плакала. Я так испугалась. Подумала: а вдруг сгорит одна из вещей, принадлежавшая тебе. Ведь значит, память уничтожится, доказывающая твоё существование – что тогда?

Почему мы так и не нарисовали твой портрет? У тебя мой есть. Интересно, где ж ты его хранишь? В пиджаке? От скрипки в футляре?

Посвящается ...

Не спится. Окна плохо заклеены и сильно дует, тянет холодным ветром, а я все жду когда ты придешь и согреешь меня. Горячий чай обжигает горло, в углу пылится гитара. Так забавно, я все жду того принца, который меня научит на ней играть.Так просто, сядет и будет перебирать струны, смотреть на меня и говорить, что надо короче подстричь ногти и зажимать вот на этом ладу. Ты тоже умеешь играть на гитаре. Научи меня. Тогда это будет любовь. Двое уже обещали, но уходили.

Он положил на язык таблетку. Зелёную, как весенняя травка и прозрачную, как леденец.
- А ты уверен в своём выборе?
Она сидела в самом тёмном углу комнаты на продавленном и нервно скрипящем от старости кожаном кресле.
- Уверен. - Слегка шепелявя из-за таблетки, сказал он.
Она закатила глаза и прошептала: - Да когда же они, наконец, уймутся?
И уже чуть громче добавила: - А если это обман и там тебя ничего не ждёт?
В её голосе сквозила безысходная надежда и многолетний опыт уговоров.
Он закрыл глаза и напрягся, готовясь проглотить таблетку.
- А если, на самом деле, я киллер? - Быстро и чётко проговорила она, глядя на него в упор. - Если я была специально подослана убить тебя?

Все, что надо было видеть, увидено.
Вот оно: море.
Бесконечное. Волнующая стихия. Задумчивость неспешных волн. Это при штиле. В шторм вода становится безумной. Неуправляемой массой гигантских стен, несущих смерть. Это море.
Но там есть еще и скала. Она возносит свой каменистый, тонкий кулачок недалеко от берега. Одинокая, тянущаяся к полуденному солнцу. Прощающаяся с полоской красного горизонта на закате. Очарованная сотворением мира вновь на рассвете.
Ласковые морские волны мимолетными набегами шуршат по камням в основании скалы. Или хлестко, с ненавистью впечатываются во встревоженный, взъерошенный скалистый камень. Но это при шторме.
Все это было увидено.

Капает немое время. Год сменяет год. Зима обгоняет осень, а потом и она заболевает авитаминозом весны… Иногда достаточно только пошире открыть глаза, чтобы увидеть, как природа пишет на холстах портреты, то тонко нажимая на грифель, то густо ляпая жирные, масляные пятна на наши лица…
Открытое окно. Со свистом проносятся четыре жизни. Мятые тени скользят по подоконнику. Взгляд невольно следит за движением… Вот то, что угадывается в едва различимых растушеванных линиях…
… Пьяное осеннее небо разбавлено краснотою заката огненного солнца, когда оно, не догорев до конца, оставляет на нем рваную колею, состоящую из обломков света. Так играет пламя свечи, отражаясь в зелени мутного стекла… Таким бывает вино, обжигающее горло вкусом горького яда.

Сквозь пелену воспоминаний я вижу её лицо. Одухотворённое лицо. Её глаза, сверкающие при свете дня и светящиеся в лунной ночи, которые указали мне путь спасения. Спасения от себя. В каждом из нас живут воспоминания. Они живы в нас и остаются после нас. Ничто не уходит из этого мира. Всё остаётся в нём. И даже если жизненная оболочка теряет смысл, воспоминания остаются жить и после тебя и уже живут сами по себе.
Её уже нет с нами, но она осталась во мне. И я уже не в силах переносить потери... Ухожу за ней, к ней и от неё. Ибо её уже не догнать. Она уже перешла ту черту, а я только пытаюсь преодолеть её... Пытаюсь... стать муравьём, чтобы ползать с собратьями, чтобы возродиться на этой или другой земле вновь...
Возможно тебе не известно, но к музыке, как к живому существу, можно прикоснуться. И она зазвучит в тебе, и ты станешь частью её...

Я оскорбил погоду. Тогда ветер с силой плюнул мне в лицо дождем. Я молча утерся и снес оскорбление. Трусцой засеменил к дому. Ветер сзади хохотал, дразнился и несколько раз дал мне пинка. Я вбежал в дом и стал закрывать хлопающие окна, но ветер пинком распахнул дверь и стал на пороге. Я выставил его вон и запер дверь на задвижку. Тогда ветер принялся хохотать в окна, корчить мне рожи и заплевал дождем все стекло. Я несильно щелкнул по стеклу. Ветер взвыл, вспрыгнул на трубу и принялся гудеть туда: «У-у-у!» Я не обращал внимания. Наконец ему надоело кривляться, и легко спрыгнув с крыши, он свистнул мне напоследок и легко зашагал прочь. Какая-то глупая тучка увязалась за ним и побежала, не поспевая, а он даже не обернулся на не ни разу, только раз замедлил шаг, когда она зацепилась за какое-то дерево.
Так они и скрылись из виду: ветер, беспечно насвистывающий песенку, и тучка, плачущая оттого, что какой-то ветер не обращает на нее внимания.