Среди туманного утра показался мелкий просвет. Туман рассеялся. Солнце начало светить ярче и ярче. Оно светило так ярко, так красиво, так прекрасно.… Казалось, что солнце вот-вот упадет на землю. Большой огромный огненный шар. На улице стало очень жарко, душно. Прекрасный свет солнца превратился в ужасный ярко-зеленый оттенок. Температура резко повышалась. Вода испарялась, многие предметы начинали плавиться. Стекла накалялись, трескались падали на землю, которая и без того была покрыта всяким мусором, горевшим и плавившимся. Земля была охвачена адским пламенем, но мгновение и это пламя исчезло. В воздухе не было кислорода, и огонь не мог гореть. Тем временем ужасный огненный шар своим огромным объемом закрыл Землю. Два огромных тела слились воедино. Земля сгинула в пучине огненного гиганта и исчезла в вечности.

Безмолвные черепа с сухим потрескиванием ворочались в головах благодатных слушателей. Глазные яблоки дико вращались, упираясь зрачками в тугую синь звёздного неба. Скрюченные добрые пальцы щедро рвали сухую землю, выпуская на волю конфеты и сладости плазматической породы. Время бешено мчалось мимо наших развесистых ушей, забавно хлопавших на его ветру. Разорвав острыми крыльями локтей окружающий вакуум, со слезливым смехом ринулся вниз, прямо в бездну сумрачного весеннего неба, пористого снега, грязных луж. Ползал на коленях, жадно вдыхая прохладный воздух, пахнущий свежестью и грустью. Отмывая пыль и паутину, взмылился как лошадь.

Обыкновенная кафэшка. Народу было мало. Я сидела за столиком одна, пила коктель и читала книгу. Уютно, тепло, хорошо. Еще целых полчаса до спектакля. Странно, иду на «Золушку»? Лучше бы дома сидела. За окном крапал дождь. Получалось что-то вроде музыки, но никто, кроме меня, не слышал ее, настолько были заняты своими мыслями, а может просто привыкли.
Дождь кончился. Мне пора. Я вышла из кафе и … увидела его. Нет, в мире не произошло никаких изменений: не распустились цветы, птицы не стали петь звонче. Лишь только мы увидели друг друга в первый раз. Ты и я. Все вокруг потеряло смысл, я перестала что-то замечать, только твои глаза. Я влюбилась в эти глаза, как только они встретились с моими. Говорят, что глаза – зеркало души. Верно, потому что всего лишь за мингуту они рассказали о тебе больше, чем, наверное смог бы ты сам. «Как же он похож на принца! Только коня и короны не хватает.» - подумала я тогда. И дело даже не в том, что ты красив и у тебя темные волосы. Нет, тут другое…

Идет ко мне... Обнимает... Пропасть... Суета... Целует нежно в шею и губы... Облака... Солнце... Мост... Ночь... Лунная дорожка... Двое... Ты и Я... Вместе... Смеются... Играют в снежки... Снова смеются... Университет... Сессия... Сдала... Лечу домой... Аэропорт... Слезы... Ты... Я... Зачем ты пришел в аэропорт... Делаю вид, что не вижу... Плачу... Родители... Дорога... Солнце и белый переливающийся снег... Унты черного цвета... Белая куртка... Школа... Маша... целует и обнимает... "я скучала"... Снова ты... Слезы... Подходишь... Нет слов... Берешь за руку... Идем домой... Целуешь... Просишь прощения... Аэропорт... Плачу... "-" О Боже, снова этот сон". девушка встала с кровати и пошла ставить чайник... "Сегодня лечу домой"

Череда белоглазых зимних дней, каждый из которых перелистывает собственную холодную страницу озябшими тонкими пальцами. Они повторяются или умирают безвозвратно? Ненужный, лишний вопрос, ведь со стороны неопределимо, а они молчат. Шелест очередной осыпающейся снежной страницы, страницы снега…

Стемнело. В неживом свете мерцающего экрана слово «понимание» теряет смысл, становясь просто словом, которое больше ничего не значит. Если произнести его вслух… Голос – ломающийся в воздухе иней, интонация – поземкой скользит к полу, спуск к шепоту и мерцанию экрана… Лучше промолчать

Зима… Тихий и не очень снег за окном…. В комнате очень накурено, но окно открывается лишь чуть-чуть. От дыма появляется неприятное ощущение в глазах. Хочется плакать, но влаги в глазах недостаточно даже для одной слезы. Так сухо, так печально, так холодно…

Вдох-выдох, в её руках опять сигарета, ещё одна быстрая нервная затяжка, выдох, сухость во рту, боль, которая разливается по всему телу, наступление сна. Тишина.

Сегодня Рождество, и небо склоняется ниже, чтобы услышать каждого, кто захочет говорить. Можно, я расскажу небесам о тебе, Алёша?
Хочется говорить о тебе…
В тебя хочется верить – как в светлое чудо, которое есть, хоть и где-то далеко – руку не протянуть.
Ты – моё лето, жаркое лето, щедро напоённое запахом земляники и пронизанное струнами дождя. Твой след хочется искать на перекрёстках и на бульварах, терять, находить, снова терять…
С тобой никогда не пошло. Чисто. Без примеси расчета и узелков обещаний – слова пусты. К тебе хочется по-детски доверчиво забраться под свитер… ты и сам ещё дитя.

Нет... Не надо... Не отвечай... Я и так знаю, что любишь... Я знаю, что боишься своей любви, потому что любил меня всегда... А я пришла и ты испугался того, что я есть. Ведь мечтать проще, чем знать наверняка о моём существовании и понимать, что я навсегда останусь миражом... Ты любишь меня... Я это чувствую без слов. Чувствую твои большие, сильные руки, прижимающие меня к себе... Твои губы, целующие моё лицо... Твоё дыхание... Я чувствую твою любовь, мне не нужны слова... Лучше говорить буду я... Люблю тебя, милый!... Люблю!... Только рядом с тобой я себя чувствую женщиной, слабой и беззащитной... Это так приятно осознавать себя любимой женщиной, которая никуда не спешит... Мы уже нашли друг друга и можем теперь тихо наслаждаться тем, что мы есть... ТЫ и Я... И пусть все вокруг спешат куда-то, мы всё-равно этого не видим, потому что наши обнажённые души не сводят друг с друга глаз, вглядываясь в знакомые любимые черты...

После того, как Будимир согласился стать новым хозяином дракона, тот сразу присмирел, уменьшился в размерах и калачиком свернулся на дне колбы. Но самое удивительное было в том, что зверек был в белом маршальском мундире, напоминавшем один к одному парадный китель Леонида Брежнева на обложке «Огонька» двадцатилетней давности. Орденская колодка, смахивавшая на древнюю кольчугу, мешала дракону принять удобную позу. Он ее отстегнул и как ширмой отгородился от внешнего мира. Оттого нельзя было рассмотреть выражение драконового лица и мелкие детали обмундирования. Зато на тщательно отутюженных брюках широченные красные лампасы – гордость советского генералитета – сразу бросались в глаза.

Они жили как-то отдельно. Ну так случилось. Произошло. Вся жизнь у обоих до встречи была словно слайды с картинками в проекторе. Даже не кинопленка, а эпизоды из жизни. Ограниченные отрезки длиной слезы.

Когда он увидел ее первый раз у нее было все, у него – ничего. И даже швейцарский банк не мог дать гарантий, что ситуация когда-либо изменится. Когда под каруселью вспышек он взглянул на нее – он понял, что стоит ее вила на берегу океана и прохладная гладь бассейна в тени замка. Что делать, если у него в этой стране был лишь старый потертый чемодан и далеко не из крокодиловой кожи…