Почему-то все мои романы начинаются под фильмы о войне
Я давно заметила это странное совпадение
В то время как на экране грязь, боль, смерть, я смотрю на тебя,
Я любуюсь Тобой.
Мы пьем мартини, один за одним, почти не бадяжа, чистый мартини.
Никто не думал, что так далеко все зайдет, что вот на диване вдвоем в полумраке.

Я прогуливалась с собакой по пустынной поляне, и у меня возник вопрос. Почему одиночество так разжижает чувства, убивает надежду и просто мешает жить?
  Многие говорят, что любят одиночество, но я не говорю о том, что бы побыть одной, подумать над жизнью. Я не говорю о желании оказаться на другой стороне луны, лишь бы не видеть надоевших родственников. Я говорю об одиночестве. Одиночестве, которое заставляет говорить человека с самим собой, о депрессивной настроенности, которая настигает нас в такие моменты, о анализе себя, который наводит на мысль что мы чего-то недостойны или на мысль что весь мир против нас. Одиночество заставляет людей думать, что они другие, что они несчастней, счастливей, разумнее или глупее (хотя так про себя могут подумать только умные люди). Люди иногда не понимают чего хотят, когда говорят что хотят быть одинокими.

Но авторефлексия – классная штука,
Когда больше нечего пить.
Сидишь сам с собою напротив друг друга,
И хочется морду набить.

- Вчера ты кричал: «Все и вся надоело!»,
и всем наливал не спеша;
- А ты говорил: «Человек – это тело!»,
а я говорил: «Душа!»…

(впечатления после Дня Святого Валентина)
Валентинки – непременный атрибут праздника. Я заказала несколько десятков именных открыток и попросила все сделать разных цветов. Кому же достанется красная?
Красная досталась тебе. Неслучайно. Именно красная… именно тебе.
Я знаю, тебя переполняют эмоции по отношению ко мне. Не могу утверждать, положительные ли они, но они есть. Конечно, я вижу и слышу только то, что хочу видеть и слышать. Я всегда тебя чувствую. Я узнаю твои шаги из сотни других. И, тем не менее, каждый раз, слыша чужой топот, надеюсь, что это ты. Знаю, что нет, но надеюсь. От твоего парфюма меня, действительно, шатает. Мир переворачивается с ног на голову, когда я чувствую твой запах.
(…день спустя)

Моя жизнь, солёная от слёз, навечно связана с тобой... море.
Я родился у твоих берегов, вдыхая твою смелость и рвение... Охотское море... веселое и играющее летом, хмурое и бурное осенью, спящее летом и ленивое весной. Беспечным мальчишкой бегал я во время отливов по песчаному дну, ловил креветок, и безмерно радовался теплой воде в которой играло солнышко...
Но плавать я научился в тебе, Азовское море. Еще в детстве я познал твои отмели и горячий песок на пляже. Я не хотел расставаться с тобой целыми днями, и даже в шторм, рискуя, играл с твоими волнами... Больше всего ты запомнилось мне тем, что подарила первую любовь, пускай детскую и наивную, но чистую и солнечную – она, как звездочка, теперь всегда горит на небосклоне моей памяти...

Посвящается Мише Любченко

I love your skin oh so white

Возможно-невозможно, правдиво или лживо,
А если не проходит, тоска грызет уныло...

Грузные тучи за окном давят на сонный город. Снег, примерзший к асфальту, спит, ожидая тепла. Ветви деревьев безразлично покачиваются под урбанистическим буро-фиолетовым небом.

I love your touch cold as ice

Вечер. Маленькая церквушка на окраине Эрафии. Довольно привлекательная на первый взгляд, покрашена в приятные для глаз цвета. В ней находятся около тридцати священников, готовящихся к молитве перед вечерней трапезой. Вот слышен звон колокола. Все священники проходят в зал для молитв и становятся на колени, а один священник проходит через весь зал и становится перед образом святого на стене. Это Инхам – верховный священник. Он читает молитву, и все повторяют за ним. Вдруг воздух пронзает ужасный вой волка. Точнее, все подумали, что это волк. Но Инхам знает, что это такое. Перед глазами невольно встаёт картина: горящая деревня, жалобные крики и стоны людей. К ним подходит огромный пёс с налитыми кровью глазами. О, эти глаза… Это самое страшное, что Инхам видел в своей жизни, они на всю жизнь останутся в его памяти. Мать отбрасывает маленького Инхама в сторону в то время, как пёс впивается ей в горло. Потом осматривается по сторонам и убегает. Это адский пёс.

Алиса с трудом дождалась автобуса. Она стискивала в побелевших пальцах заветный билет, боясь, наверно, что отнимут. Перед глазами пылало. Ей очень хотелось посмотреть, как выглядит она со стороны. Глазами всех этих снующих, толпящихся, проносящихся мимо, иногда сочувственно разглядывающих ее – прохожих. Не светящихся аборигенов, а именно прохожих, для которых Китеж – лишь перевалочный пункт. Особенно настораживали люди в форме. Они представлялись наделенными властью выгнать ее отсюда - отобрать заветный билет. Бумажку, дарующую право забраться в темный, вечерний салон, и остаться на несколько часов в покое, а еще через несколько часов – в совершенно другом городе. И, может быть, там не будет все так интенсивно раскачиваться перед глазами, как будто она не на вокзале, а на палубе тонущего корабля. Объявили посадку.

Я не знала куда мне идти, я не знала что мне делать, я не знала кому я могу хотя бы заикнуться о произошедшем.
Я пришла к тебе. Долго стояла у домофона не в силах нажать три кнопки. Парализованные страхом пальцы не слушались. Потом я также стояла у лифта. Потом у твоей двери.
Потом...
Ты был какой-то странный. На твоем красивом лице смешались боль и счастье, и я не могла понять кто из них сейчас ведет игру. Неужели ничья? Я спросила, что это с тобой сегодня.
Ты ответил, что произошло чудо: ты Полюбил. Впервые. Сильно. Ты полюбил безумно. Ангела.
 Я кинулась тебе на шею. Радовалась. Ты был счастлив. Я хотела оторвать кусочек? Нет, я хотела отдать тебе то, что у меня от него осталось.

– Ваши документики!
– Извольте, гражданин начальник, какие документики, сегодня ж праздник!
– Что в пакете?
– Подарки, салаты, я в гости еду.
– А это что, под салатами?
– Гражданин начальник, что же вы, новый год всё-таки!
– Что в этом пакетике?
– Буду честен. Но и вы поймите меня. Здесь марихуана.
– Таак…
– Раз в год, гражданин начальник, я ж спиртное не могу, язва у меня…
– Есть закон.